Солнце смерти - Пантелис Превелакис

– Тетушка! Как только я выздоровею, поеду с Алики к морю. Там у меня дело есть! (Я хотел снова просить маму: может быть, она услышит на этот раз.)

– Христос и Матерь Божья! О море забудь! Ты – порождение земли. Твой святой – Пророк Илья. Это был день его милости, когда вы перевернулись: увидел он тебя с горы и пожалел.

– С чего это ему жалеть меня? Кто я ему? Разве я когда-нибудь курил ему ладан или ставил свечку?

– Его милость много натерпелся от моря, потому и почувствовал к тебе сострадание. Сорок лет был он моряком на кораблях: в море не было ничего, чего бы он не знал. И вот в один прекрасный день положил он весло себе на плечо и отправился подальше от моря. «Что это я несу?» – спрашивал он прохожих. «Весло», – отвечали те, и он шагал все дальше и дальше. И вот однажды поднялся он на высокую гору, где на вопрос его ответили: «Кусок дерева!». Тогда он понял, что там никогда не видели весла, и остался с теми людьми.

Слова тети я воспринял не как сказку. В них было мое утешение! Я уснул у нее на коленях, как Солнце на коленях у своей матери, у меня был святой покровитель, тоже натерпевшийся от моря. Я не был одинок в мире!

День, рассвет которого начинался, еще чуточку успокоил мне сердце.

– Не пошла бы ты покормить кур, тетушка? Петухи уже прокричали. Мне больше не страшно.

– Пойду, пойду. Только закрой глазки, поспи еще. Утренний сон – как молоко.

Я услышал, как она приглушенным голосом сзывает кур, которые стучали во дворе клювами по камушкам, доставая ячмень из промежутков между ними. В соседнем дворе принялся реветь осел. Я слышал (и видел в своем воображении!), как тетя наклоняется к кошачьему лазу в стене между дворами и говорит Мирене: «Привяжи ему кирпич к хвосту, чтобы он перестал реветь! Не дает ребенку спать!». Затем она принялась готовить мне завтрак: подоила козу, поджарила в глиняном горшке несколько зерен кофе и помолола их на мельнице. Аромат проникал через люк и щекотал мне нос. Лучшего благоухания нет на свете! Он помог мне выйти из забытья, в котором я пребывал двое суток, чтобы сказать мысленно: «Тетя мелет кофе, готовит для меня молоко». Вплоть до того часа я был потерпевшим кораблекрушение, которого море выбросило на пустынный берег. Пришел час, он открыл глаза и вдруг увидел, что над ним стоит мать.

Однажды утром к нам нежданно пришел господин Дамолино. Тетя была в винограднике. Я услышал, как отворилась дверь и на лестнице заскрипели доски. Прежде, чем задаться вопросом, кто бы это мог быть, я увидел, что он стоит надо мной.

Теперь на нем была темная одежда, даже трость была другая: не прежняя, из бамбука, а черная и блестящая, как из эбена. Кровь в жилах у меня застыла, когда я увидел траур вокруг его рукава.

Я посмотрел на него, как приговоренный к смерти на священника.

– Она умерла?

В глазах у него было удивление:

– А ты разве не знаешь?

Я присел на постели, чувствуя, как жизнь покидает меня.

– Когда?

– Там же, на месте.

«Тетя! Тетя! Так ты обманывала меня?! А господин Дамолино почему не предаст меня смерти?».

Должно быть, вид у меня был невероятно жалкий, потому что он испуганно опустился рядом со мной на колени.

– Послушай, Йоргакис, что я скажу тебе, потому что мне от этого еще больнее. Самое большое несчастье, если заглянуть ему в глаза, улыбается, а самое большое счастье плачет.

– Я хочу умереть!

– Это – не для мужчин. К свету, который слепит тебя сегодня, ты должен привыкнуть. И сказать: «Такова судьба человеческая».

– Но я же потерял ее!

– Кто знает? Может быть, ты нашел ее. Есть существа, которые становятся нашими только тогда, когда уходят… Закрой глаза! Как ты видишь ее?

– Она стоит высоко на скале, ветер развевает ее волосы…

– А что она говорит тебе?

– «Я – Ариадна!».

– Такой ты будешь видеть ее вечно.

Это «вечно» было первым словом, проникшим мне в сердце. «Стало быть, есть нечто вечное и ничто не может лишить меня его?».

– Судьба будет окружать тебя непорочными образами, – сказал господин Дамолино. – Тех, кого ты полюбил, ты будешь помнить в их высочайшее мгновение.

Я начинал понимать его слова. Отец, мама, Левтерис, Алики поднялись вокруг меня, словно кипарисы – деревья с вечной, неувядающей листвой! «Если Бог оставит меня в живых, то для того, чтобы не умерли полностью они», – мысленно сказал я себе.

– Хочешь, будем друзьями? – спросил господин Дамолино. – Есть нечто, объединяющее нас: это я сказал тебе еще до того, как мы потеряли ее.

И в другой раз Судьба тоже оказалась щедра, обойдясь со мной невыносимо жестоко. Я уже пережил подобное мгновение, когда очнулся из забытья в городе и увидел у себя в изголовье тетю.

– Господин Дамолино! Я люблю вас!

– Отныне ты будешь звать меня «Лои́зос», как звал меня твой отец.

– Но я же маленький.

– Для меня ты – еще не бывший в употреблении сосуд, который примет в себя старое вино.

– …

– По натуре своей я – учитель. Я хочу передать дальше то, что я собрал здесь.

Он постучал себя пальцем по лбу.

– …Дьявол радуется, видя, как человек уносит это с собой… Сделаем же так, чтобы он лопнут от злости!

Он горько улыбнулся.

– Но как мне отплатить вам за то добро, которое вы сделаете для меня? – робко спросил я.

– Как вознаградить меня? Тот, кто не находит вознаграждения внутри себя, – раб. Первое, чему я учу, – запомни это! – это свобода.

– Свобода?

– Да. Быть свободным от страха, от властелина, от сделок…

– То есть – быть царем! – сказал я, необычайно обрадовавшись своей догадке.

– Нет, конечно! Лучше скажи: мудрецом. Брахманом! Но не таким, как все брахманы, а таким, как тот, которому сказали в час его рукоположения: «Теперь ты – брахман, потому что больше не стремишься к этому».

Я не особенно хорошо понимал его слова, однако был горд, что он сравнил меня с брахманом. Рядом с ним я должен был стать тем, о чем даже мечтать не мог.

– Я вложу в твои длани нечто, что могущественнее даже золотого скипетра, – сказал мой учитель, словно поняв, о чем я думал. – Я сделаю тебя достойным держать перо.

– Перо?!

– Да. И оно будет знаком