Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева

остались, чё им всем в рот напихать. Раньше всё какой-никакой припас был, а тут одна голота. Намедни смотрю: глинку от печи наковыряли до ямки. Это ж кто-то себя теми печинками кормит, — Настя, не выдержав, разрыдалась. Сквозь слёзы, однако, продолжила: — Знаю, осталось немного зерна. А как достать — не придумаю. Боюсь, увидит кто.

Потревоженная слезами матери малышка пискнула и следом, захлёбываясь воздухом, истошно расплакалась.

Старуха стремительно подскочила к зыбке. Стала резко шатать её: скрип-скрип — застонала металлическая пружина под потолком.

Настя отстранила руку старухи. Начала зыбать ребёнка плавно, привычно, осторожно. Попыталась было что-то вновь напеть, но голос хрипел, срывался на вой, и она умолкла.

Затихла и малышка, а тётка Сошка, ссутулившись и обхватив голову руками, измученными за долгую жизнь работой, беззвучно плакала.

Снова в доме стало тихо и безлико. И продолжало светить на улице равнодушное солнце. Оно отползло в сторону по бледному небосклону, — и исчез с пола призрачный оттиск окна.

Вновь прятались по углам исчезнувшие было от вспугнувшей их человеческой боли тревожные тени, — и продолжала давить горькая, непомерная беда своей скорбью и действительностью.

Обе женщины, утонувшие в тяжёлом молчании, кажется, не заметили, как скрипнула натужно дверь. Вошёл Васятка, сбросил одежонку, спрятался в своём запечном закуте. Он слышал, как жаловалась мать старухе о зерне, — и удивился: она об остатках ничего ему не говорила. Вздохнул: не верит, что он сможет достать.

Мальчик хорошо помнил, как перед приходом немцев успели раздать деревенским колхозное зерно: по количеству ртов в семье, как приказал председатель. Сам дядька Пирогов тем днём погнал на восток стадо коров и лошадей.

Их семье зерна досталось на две ямки. Первую сделали на поляне недалеко от дома. И не одни только они укрыли там зерно. Васятка не забыл, как тщательно выкладывал дёрном сверху, чтобы нельзя было, по его разумению, догадаться, что там тайник.

Догадались! Кто бы только знал, что трава на таких укрытиях стояла без росы, которую высушивала теплота от зарытого зерна. Немцы легко вскрыли все ямки на поляне. Обложили сушняком, залили всё бензином и зажгли. Страшно горело зерно, с треском и таким хлебным запахом, что разрывало души и старым, и малым.

И долго ещё рыскали по избам, вскрывая полы и руша опустошённые от живности курятники, ворошили сено на сеновалах, часто его просто прокалывая вилами и штыками.

Вторую ямку Васятка с матерью по совету папкиного родного дядьки Коли с хутора тайно устроили на картошнике.

Хотя картофель у них по осени почти весь отняли, оставив мелочь, с зерном они были ещё долго. Зерно доставали украдкой лишь тогда, когда копали картошку. На опустевшем поле делать это стало сложнее, но и всё равно как-то умудрялись. Однажды мать в начале зимы с сокрушением сообщила сыну, что выгребла последнее, до чего дотянуться смогла.

И вот сейчас подростка пронзила мысль: выходит, там, на самом дне, что-то ещё осталось! Пусть и мёрзлое, но хлебное же зерно! Он придумает, обязательно придумает.

Внешне успокоившись и сумев собрать все силы, Настя стала собираться на улицу. Давно чутко уловив присутствие сына, негромко спросила:

— Вась, так ты Дуську привёл?

— Часа через два приведу, — отозвался из-за печки подросток. — Панюшкины взяли. Тоже за сушняком поехали.

— Есть чем лошадь-то кормить? — полюбопытствовала старуха, мелко дрожащими руками пытавшаяся застегнуть свой древний полушубок.

— Сено осталось старое, слежалое, — пояснила Настя. — Навроде жуёт кобылка, — вздохнула тяжело: — Девки все отошшали. Это их нечем кормить скоро станет. Скудость во всём. Картохи — мелкота… и те вот-вот кончатся. Тогда одно и останется, что голову в петлю.

— Чё тако-то говоришь! — старуха, запёрхавшись от внезапного кашля, простонала осуждающе.

— А что не так? Смерть возле нас караулом ходит. Сама тут нам про своих страшных всадников рассказывала, — укорила Настя сердобольную старуху.

Она с силой толкнула от себя дверь. Пробежала маленькие сенцы. Задержалась на крыльце, привыкая к морозному едкому воздуху, и затем, не поворачиваясь к старухе, но чувствуя её прерывистое дыхание, сказала:

— У девчонки-то пуповинка отсохла. Купать придёшь?

— Сёдня ли, чё? Приду.

— Да нет, завтра искупаем, — Настя шагнула от крыльца, чтобы уйти, но вдруг, как бы запнувшись, дёрнулась и быстро спросила: — Не слыхала, говорят, в Егорьевском церкву открыли?

— Дак и побывала тама, — старуха явно хотела что-то добавить, но Настя перебила:

— Девки-то все некрещёные. Может, покрестить? Узнала бы как, — и, оставив старую женщину на крыльце, быстро побежала по улице.

5

Наступил следующий день, и вечером новорождённую решено было впервые искупать.

К полудню, когда утихла метель, всю ночь метавшаяся по округе, Настя собралась ехать в лес за дровами. Васятку мать взяла с собой.

За деревней, в поле, взвивая позёмкой снег, ветер, спугнув краткое затишье, продолжал свободно бесноваться на воле вольной. Низкое холодное небо равнодушно зависло над миром, напрягающим затянувшейся по срокам тревожной действительностью.

Настя не рискнула проехать в глубь леса, где оледенело скованные деревья стояли мёртво, где сугробился и темнел снег, где притаилась пугающая опасностью тишина.

В ближайшем прилеске снег не холмился, а лежал примятой простынёй, — и было здесь не так боязно.

Мать и сынишка её с трудом набросали воз валежины, торчавшей из сугробов, сбившихся вкруг стылых деревьев. Кое-где им удалось наломать и сушняка.

На обратном пути Васятка, старательно высвободив на возу пятачок сбоку, уговорил мать сесть в сани. Сам повёл под уздцы слепую лошадь, тащившую воз послушно и в меру сил ходко.

Настя понимала, что дров этих им хватит только-только, однако успокаивала себя тем, что ближайшую неделю-другую ещё сумеют протянуть.

В санях покачивало, и скоро Настя незаметно задремала, забылась в полудрёме и, то ли вернувшись в прошлое, то ли забредя в будущее, скинула на время горький груз забот.

…И не стало вокруг снега, не стало зимы, а был зелёный и шумный лес, подпираемый просторным лугом, заглушённый густым разнотравьем. И было жарко, духовито и сладко. Сочная зелень радовала щедрым обилием и обещала сытость домашнему скоту.

Настя, собрав узелок со снедью, побрела на свою делянку, где муж спешил управиться до дождей. Успеть, чтобы скошенная трава просохла на солнце. А когда сено высохнет и его соберут в стожки, то никакой дождь будет не страшен.

Пришла. Раскинула плат на траве. Разложила еду. Позвала мужа:

— Ваня, Ванечка, иди перекуси. Время паужину.

Муж, прокосив длинный ряд в конце делянки, широким шагом прибежал.

— Какой паужин?! — с ходу укорил Настю. — Что выдумала? Путь-то не ближний… Тебе ли так далеко ходить? Мне