Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева

Иван, с радостной жадностью до дна опорожнив жбан с квасом, от предложенного на полдник перекуса не отказался.

— Да и какая тут еда? Так, червячка заморить, — с любовью смотрела на распаренного работой мужа Настя.

— Настьк, ты какая-то странная, — пристально глядя на беременную жену, выдохнул озабоченно Иван. — Бледная вроде как… Ты как сама-то?

Настя, ещё по дороге невольно прислушиваясь к себе, отметила, что внутри у неё тревожно загоношилось, потом затаилось, а низ живота чувствительно тянуло при ходьбе.

— Нормально. Устала немного в дороге. Спешила, а не надо было, — оправдалась жена.

— Вроде не срок ещё? — муж не отступал.

— Я и говорю, что не срок, — согласилась с ним беременная.

— Сиди тут, — подхватившись быстро, Иван торопливо постучал точилом по узкому лезвию косы и побежал на дальний конец делянки.

— Пойду потихоньку, — провожая глазами любимого мужа, проговорила Настя. Она попыталась подняться с травы, где, вытянув отёкшие ноги, всё это время сидела.

Оглянувшись, Иван на бегу громко приказал:

— Сиди тут! Жди!

Оборвав короткий сон, Настя окликнула сына:

— Васятка…

— Ну! — нехотя отозвался подросток, занятый одним только тем, как бы согреть руки, которые и в рукавицах стыли от пробирающего холода, нагоняемого резкими рывками сквозного на открытом пространстве ветра.

— Ты луг-то не узнал, где едем? — осторожно попытала мать подростка.

— Узнал. Давно узнал, — ответил вяло, но, вдруг оживившись, высказался критически: — И как не узнать? С папкой все уши прожужжали, что на этом лугу меня нашли под копешкой. Хорошо, что хоть не в капусте! — заключил мальчик так весело, что лошадь любопытно сбочила в его сторону голову.

— Узнал, — довольно промычала Настя и через паузу добавила с чёткой ноткой любви: — Ведь выскочил на цельный месяц раньше сроку. И чё спешил? — спросила негромко и сама же уточнила: — Жить спешил.

И она вновь нырнула туда, куда поманил недавний сон, — на тот зелёный-зелёный луг, а следом и мысль, вдруг пробившись, обнадёжила: скорей бы уж конец длинной смрадной поре, а там, по весне, глядишь, всё какой-никакой набухшей почкой девчонки брюхо набьют.

— Стой, каналья!

От внезапной резкой остановки Настю бросило вперёд. Испуганно встрепенувшись, поспешила открыть глаза: вновь легла перед ней слабо изъезженная санными полозьями, тянувшаяся от леса торная дорога.

Неуклюже спрыгнула с телеги: отсидевшие ноги ныли и от накопившейся усталости совсем обломились, — ступая с усилием, обошла сани.

Рядом с Васяткой, высоко задрав поводьями лошадиную морду, стоял здоровенный полицай с лицом, перекошенным от багряно вздувшегося на глазу ячменя. Он был сильно пьян. Дохнув сивушным запахом, угрожающе просипел:

— Кто такие? Спрашиваю, кто такие? — и, увидев Настю, отпустил поводья, долго и осоловело вглядывался в неё. — Ты, тётка, откудова? Вроде рожа знакомая.

— Из Залесья мы, — полуживая от злого, ввинчивающегося насквозь взгляда невнятных глаз, Настя принудила себя услужливо объясниться: — За хворостом вот с сынишкой ездили.

— Нельзя, что ли? — с откровенно неприязненным вызовом разгорячился подросток, но мать успела испуганно приструнить сына.

— Но… но… мне! — угрозливо было растопырив грязные, загрубелые пальцы перед лицом мальчика, мордастый полицай, однако, потерял к обоим всякий интерес. Пьяным голосом требовательно скомандовал: — Пшёл!

Он враскачку протащился вдоль саней, гружённых валежником. По-хозяйски вальяжно плюхнулся на место, где ещё недавно сидела усталая женщина, — и вмиг громкими фистулами захрапел: синие вены на мускулистой шее его при том пугающе пульсировали.

Выждав минуту-другую, Настя подтянула сбрую, тыльной стороной рукавицы вытерла оснеженную инеем морду слепой лошади. Взялась за тягловую лямку и молча потянула её. Лошадь дёрнула возок. Потащила.

Васятка тоже взялся за поводок, и они вдвоём молча вели лошадь до деревни.

Уплывал короткий бледный день. Тянулся к исходу: набегали скорые сумерки. Лучи закатного солнца прорезались сквозь паволоку серых туч и, высветив тёмный горизонт, на краткий миг украсили золотой слюдой часть деревенских окон, а из труб над деревней дружно поднялись султаны седых дымов.

Только-только миновали околицу, — и полицай перестал храпеть. На ходу вывалился из саней, казалось, что вот-вот уйдёт восвояси, — резко развернулся и вплотную подошёл к Васятке. Взмахнул тяжёлой рукой-клешнёй и, растянув злорадную улыбку, больно ударил опешившего подростка большим пальцем, как пружиной, по лбу.

6

В избе, утром протопленной остатками дров, тепло к вечеру рассеялось, и стояла холодная сырость.

Девчонки, обмотавшись кто во что смог, плотной кучкой жались на печи, пытаясь отыскать остаточное тепло в остывающих кирпичах.

Малышка, закутанная старухой основательно, порой слабо попискивала, но спасительно спала.

И только-только появились в доме Настя с Васяткой, как всё пришло в движение. С ходу жарко натопили печь. Щедрое вязкое тепло, наполняя остывшее тесное жилище, обволакивало и расслабляло.

И затем только, время от времени вскидываясь тревожным взглядом в сторону люльки, спросила она тётку Сошку, всё это время находившуюся при её детях:

— Спит? Не плакала?

— Спит, попискивает лишь иногда, — поспешила успокоить мать бессменная помощница.

— Нынче ребёнку и сил горланить нету, — прошептала Настя дрогнувшим голосом, когда вынимала ребёнка из зыбки. Сунула девочке худую грудь. Не просыпаясь, та жадно стала тянуть сосок.

— Спит всё… — и Настя вопросительно посмотрела на няньку.

— Травки немного оттопила, чтоб крепче спала, — поняла Настю тётка Сошка. Оправдалась: — А то б она тебя дождалась? Сколько времени-то вас не было.

Усталая кормилица на то сообщение ничего не сказала, однако через долгую паузу неутешно выдохнула:

— Скоро у всех нас сил не будет ни горланить, ни шептать. Скудные припасы были, и тем конец подходит.

Малышка кое-как насосалась — и, отвалившись от порожней груди матери, продолжила сыто чмокать и безмятежно спать.

Осветились сгустившиеся было в жилище потёмки. Всё оживало в наполняющейся теплом избе.

Васятка, не успев распрячь лошадь, побежал за водой на колодец.

— Ещё не так тёмно на улице, — вроде как пыталась успокоить сына Настя, чувствуя свою вину, что с утра воду для купания не наносили. — Студенец-то наш вроде не такой глубокий. Аккуратненько ведро опускай. Две ходки сделаешь — и хватит. Утром сама сбегаю.

Настя, покормив малышку, задержалась на кровати. Подросток видел, как мать с измученным видом пристыла к месту, на котором сидела, и смотрела на сына увядающим остановившимся взглядом.

Не две, а три ходки сделал подросток. Наносив воду, мальчик бросился вон из дому. Вернулся скоро.

— Ты куда это убегал? — озабоченно спросила мать.

Ответил матери подросток строго. Васятка порой вольно или невольно видел себя вместо отца в роли хозяина:

— Лошадь-то не распрягли. Распряг вот, в стайке закрыл, сена подбросил.

Настя, бросив