Закрепщик - Алексей Юрьевич Колесников

Мы сидели на скамейке и потягивали пиво. Я рассказал Ромке о братике Севе.

– Может, ты его обидел чем-то? Свои обижают сильнее, чем чужие.

– Не знаю. А ты когда обратно в пески?

– Может, и никогда. Ты что, за новостями не следишь?

– Правда, что ли, начнётся?

– Ты охуел такое у военного спрашивать? – Ромка посмотрел на меня в упор, а потом засмеялся: – Конечно, начнётся. Я с вещами сюда.

– А женщина? Та, которая там у тебя.

– Да какая там женщина, – Ромка махнул рукой. – Прибьётся к кому-нибудь. – Вздохнул. – Завтра к родителям в деревню, а потом… ну там ещё пару дел.

В тишине поскрипывали люльки спящего «Чёртового колеса».

– Меня на нём в детстве стошнило, – припомнил я. – Родители первый раз повезли в город. Молодые такие были. Моложе, чем я сейчас. А теперь стоит вот. – Тоска, эта вечная моя тоска опять свернулась клубочком за шиворотом. И Ромка это понял.

Прощались мы так: вынимаю из кармана бриллиант и говорю:

– Держи на память.

– Зачем?

Видимо, он заразил меня гордостью.

Ромка своими большими пальцами берёт камень.

– Фианит? – спрашивает он.

Говорю, что чистокровный брилл.

– Ворованный?

– Экспроприированный, – не сразу выговариваю я.

– Ну ты Моцарт! А что я с ним сделаю? Ему цена три копейки.

– На память.

– А ты знаешь, что бриллы – это моя тема? Ну там, понял, в песках.

Быстро он кое-что рассказывает мне. Шепчет прямо в ухо и часто спрашивает: «Понял?» Я говорю, что да, но понимаю не всё.

И напоследок Ромка спрашивает:

– А ещё есть?

Пожимаю плечами.

– Если нужно выгодно продать – обращайся. Выходы на заинтересованных лиц имеются.

Ромка хлопает меня по плечу (мужской поцелуй) и возвращает камень, мол: «Не губи коллекцию, пригодится».

Я обнимаю его. Остаюсь в парке один. По дороге домой читаю стихи и пою песни. Провинциальная немноголюдность. Светятся витрины магазинов. Луна до самой реки опустила язык.

С работы я отпросился ещё ночью. Несмотря на время, Мельник ответил немедленно и даже пригласил:

– Слышишь, гони-ка ты ко мне! У нас съезд с Вовчиком. Посидим тихо – вспомним, почём фунт лиха.

Пол-утра я спал, а потом бесцельно бродил по квартире, как по музею. С сумерками сначала ножницами, а потом оставшейся после братика Севы машинкой состриг волосы, открыв мозжечок равнодушному космосу. Я стал выглядеть агрессивнее и непроницаемее.

«О! А чего это ты волосы сбрил?» – не зная усталости, как мантру, наши будут повторять этот вопрос. Раньше спрашивали: «Чего ты такой волосатый?»

У них всегда есть вопросы ко мне, хотя я им, в сущности, совершенно неинтересен.

Глава 11

Снега не было, но, как всегда в декабре, природа ждала зимы. Пейзажу хотелось укрыть срам. Деревьям приходилось прятаться в серости дня и непроглядности сумерек. Как-то ночью выпал снег, но тут же растаял.

В ту ночь мы с Женей гуляли по городу. Никогда такого не было. Мы обошли весь парк, проинспектировали главный проспект и вернулись к вокзалу. Срезали путь через старое кладбище, купили кофе в киоске возле центрального рынка, свернули не в тот проулок, обходя больницу.

С непривычки Женя хрипела и каждые пятьсот метров предлагала присесть.

– Ты же спортсмен, – напоминал я. – Ходьба – полезнее штанги. Прокачивается всё. Особенно мозг.

– Тренировку осознавать нужно, а не тупо страдать. Слабенькая моя спина болит. Уууу! Нужно эффективные «австралийские подтягивания» поделать. А ты не уставший?

– Абсолютно. Я пеший с девяти месяцев.

Проводить свидания в привычном алкоформате я больше не мог. От попоек болели почки и не соображала голова. Беседы о святой матери и тиранствующем отце, присылающем ежемесячно на дочкину карту мой годовой бюджет, раздражали. От мастурбации через трусики ныло запястье.

На свежем воздухе структура диалога менялась. Женя даже вспомнила, что читала в детстве «Юшку» Платонова (не понравилось: «тупой рассказ») и что-то из Пушкина (он, «в общем-то, норм»).

Я делился историями о маминой псевдорелигиозности. Стараясь изжить комплекс вины и заговорить следующую смерть (мою? отца? свою?), она вырабатывала некие новые «правильные» принципы существования, которые сама же немедленно нарушала.

Её новый универсум состоял из смеси вульгарно понятого православия, тёмных суеверий, теорий заговора и почему-то агрессивного патриотизма. Последнее, видимо, передалось ей от отца.

До жути неожиданная материнская нежность сменялась материнской же ненавистью.

Она требует:

– Не стригись по понедельникам!

– У меня теперь короткая причёска – приходится часто.

– Хотя бы голову не мой.

– Как это возможно?

– Я тебе сказала, – срываясь на крик, командует она: – Что ты за существо такое? Ни слышать, ни знать не хочешь, что тебе говорится. Я же не враг тебе!

– Если не враг, то почему ты так кричишь?

Молчит некоторое время, а потом шепчет:

– Храни тебя Бог! Полночи за тебя молилась.

– Зачем?

– Чтобы всё хорошо у тебя было. На работе и вообще.

На удивление внимательно меня выслушав, Женя сказала, что это естественно. Её отец, например, тоже радикально взялся за воспитание дочери. Отдал девчонку на единоборство, таскал с собой на всякие футболы/шашлыки и, естественно, сторожил девичью мораль: никаких коротких юбок, яркого макияжа и прочих нимфеточных радостей.

В общем, мы хорошо погуляли. На прощание под фонарём, щурясь от смущения и снега, как-то по-киношному, поцеловались. Женя опустила голову и долго на меня не смотрела, а на прощание спросила, не хочу ли я поехать с ней в Барселону или Мадрид? Даже это не испортило вечер.

Я напомнил, что у меня нет денег, заграничного паспорта и ментальных связей с Оленцеро – их Дедом Морозом.

– Я там такого вкусного осьминога в оливковом масле с паприкой ела! Ммм. Испаряется во рту.

«Рано или поздно батя сдастся – отпустит, и Женя забудет обо мне на второй день после отъезда. Её чувство, если оно и есть, нестабильно».

Следующим вечером, обещавшим быть таким же, но оказавшимся совершенно невыносимым, мы поругались из-за ерунды. Приморозило, и Женя предложила вызвать такси (её тачке меняли масло), жаловалась на стынущие ноги. Я заметил, что следует выбирать обувь по сезону. «Мы вообще-то не договаривались гулять», – напомнила она, что было не совсем правдой. Стояли – спорили. Такси так и не вызвали, увлёкшись препирательствами. На полпути к моему дому она развернулась и ушла. Я не стал её догонять.

Анечка Бойко настойчиво звала в гости под разными предлогами. Это уже не было смешно. Предлагала смотреть футбол, просила починить ноутбук, завлекала на совместную йогу, намекала, что готова погладить мою одежду. «Сорочки», как она это назвала.