Солнце смерти - Пантелис Превелакис

В доме Лоизоса стояла тишина. Было видно, что здесь живет горожанин: плиты были чистехоньки, ступени во дворе блестели. Только вот цветов не было видно нигде. Теперь, рассказывая об этом, я подумал, что и никакого животного он тоже не держал. Даже кошки.

Встретила меня, как и в прошлый раз, Алые Губки: она вела хозяйство Лоизоса. Глаза у нее горели, как угли, с губ сочилось черное сусло. Она уже не была обижена: весь вид ее указывал, что теперь распоряжалась она.

– Если я дам тебе поцелуй, ты мне его вернешь? – спросила она, едва я поставил ногу на ступеньку.

Ответить я не успел. Резким движением она привлекла меня к своей пышной, словно хлеба, груди и влепила мне такой поцелуй, от которого вся моя кровь забурлила. Жаркое дыхание пронеслось у меня вокруг чресл – совершенно как в тот день, когда я впервые давил виноград.

Я поднялся, перешагивая через две ступени, а она хохотала внизу. Неужели она не боялась? Или ее это не заботило? Она вела себя, как пьяная. Запахи, обволакивавшие деревню, должно быть, ударили ей в голову.

Лоизос читал, сидя подле лампы. Войдя, я был чуть взволнован, однако тяжести на душе у меня не было. Я пришел, опасаясь встретить тень Алики, но вместо этого на меня ринулось тело и жаждущая плоть прильнула ко мне. Однако это меня не совратило: я был еще несведущ.

– Добро пожаловать, молодой человек! – сказал Лоизос. – Я тут читал кое-что и думал о тебе. Речь идет о мальчике, который остался без отца и без матери: его взял на воспитание дядя, дал ему образование, и, возмужав, он уже и слышать ни о чем не желал, кроме поэзии. Он трудится, чтобы обессмертить свое имя, защитив его от поругания временем и смертью. Прекрасная доля!.. Хотя я и не знаю, к чему это приведет… Вот, послушай, что он сам об этом говорит:

Во мне и тела нет почти, я – тонкий стебелек

В болотных зарослях: легчайший ветерок

Дрожать его от корня до верхушки заставляет.

Я почувствовал себя как-то странно. Прежде всего, почувствовал жалость к самому себе при мысли о том, как жалеют сирот, и сразу же затем – облегчение, словно с глаз моих убрали вдруг какую-то пелену. Ранее я уже слышал песни такого содержания, причем некоторые оказывали на меня сильное воздействие, но это была первая песня, которую словно сочинили про меня. Кем были сочинены все прочие песни, я не знаю, а эта была сочинена сиротой, доля которого была такая, как моя собственная.

Вам покажется странным, что я не спросил его имени, однако мне было достаточно покачиваться в ритме песни, закрыв глаза и погружаясь в забвение.

– Если хочешь, я дам тебе почитать книгу со стихами, – сказал Лоизос.

Хотел ли я?! Это была именно та пища, которой мне и недоставало! Единственной книгой в доме у тети был молитвенник, доставшийся ей от мужа. Должно быть, тот купил ее не столько для чтения, сколько для того, чтобы заносить на ее чистые страницы происходившие в доме события: когда они с женой пошли под венец, когда у них родился сын и т.п.

Тетя, как вам уже известно, грамоте не научилась. Однако и у нее была привычка брать в руки молитвенник, погружаясь в созерцание четырех изображений книги. Это были Благовещение, Рождество, Распятие и Воскресение. Слыша, как она читает эти страницы, можно было подумать, что слышишь нового евангелиста. Ее чистая душа читала образ, словно пространный текст. Не думайте, что она читала только то, что изобразил художник!

Например, на странице с Благовещением история начиналась издали. «…Когда Марии исполнилось двенадцать лет, священник Захария получил от ангела наказ созвать трубой всех вдовцов явиться в храм со своими посохами. Взял Захария посохи и положил их перед алтарем. На следующий день посох Иосифа выпустил зеленые побеги: голубь полетел с них и уселся на голове у Марии…». Рождество она читала в другой тональности, словно мать, познавшая неожиданности родов: «Когда Иосиф поспешил в Вифлеем найти повитуху, чтобы принять роды у Девы, все замерло без движения – люди, животные, птицы. И только одна повитуха двигалась, чтобы Иосиф увидел и узнал ее…». Не стану писать, какие картины возникали в ее мыслях при описании Распятия, чтобы не повергать вас в печаль.

– Итак, я выберу книгу, которую ты возьмешь с собой, – сказал Лоизос.

– О да! Ничего больше мне и не нужно!

Я уже радовался, воображая, как тетя обратится вся в слух и широко раскроет свои огромные глаза.

– Буду читать ее тете!

– Как знаешь. Ей в книгах нужды нет. Душа ее – Евангелие.

– Но она часто сетует, что не выучилась грамоте.

– А если бы выучилась, то все читала бы и перечитывала одну или две книги. Так было в старые времена. Книги тогда держали не для удовольствия, как в наше время, а для просвещения… Бог возлюбил тебя и направил тебя в ее школу, подальше от книжонок. Рядом с ней разум твой окреп значительно больше, чем если бы ты вобрал в себя целые реки и моря всякой всячины.

Алые Губки принесла на подносе еду. Еда эта оказалась не лучше нашей, однако была подана в фарфоровых тарелках, а не в глиняных, как у тети. Я и вовсе не обратил бы на это внимания, если бы на другой день не зашел разговор об этом. При этом я заметил, что Лоизос выпил сам бутылку вина. Алые Губки стояла рядом с ним и наполняла ему бокал, едва тот становился порожним. Казалось, еда служила ему только поводом, чтобы выпить.

С каждым бокалом настроение у Лоизоса поднималось. Время от времени он отпускал девушке-виночерпию какую-нибудь остроту, однако не забывался. При этом одна мысль не выходила у него из головы.

– Покажу тебе звездное небо, – сказал он мне после ужина. – У меня есть подзорная труба.

Я последовал за ним на террасу, где уже стоял треножник.

– Садись и смотри!

Я не смог удержаться от крика. Я сразу же узнал некоторые из созвездий, которые показывала мне тетя, однако здесь они казались ярче и крупнее.

– Я вижу Семерых Братьев! – воскликнул я. – Вижу Вечернюю Звезду!

Лоизос перевел телескоп дальше.

– Я вижу Реку Иордан, Пастуха и Козу!

«Как