Волк. Ложное воспоминание - Джим Харрисон

бурбон. Еще химикаты, организм разрывается в тоске по вяленой говядине. Она снова вперилась в потолок, рассказывая, как сильно любит ребенка, про последний визит родителей; может быть, уедет в Сан-Франциско, подумает о карьере. Платье разошлось на коленях; несмотря на дела с Лори, я начал разогреваться. Шагнул к ней, наклонился, поцеловал в шею. Соль и духи.

– Тебе надо поспать.

Встала, повела меня в свободную спальню. Я разделся, она велела принять душ, иначе комната погибнет навсегда. В душе я чуть не падал, засыпая под дождем горячей воды. В комнате наблюдала, как я вытираюсь, ложусь в постель, мгновенно засыпаю.

Выйдя из воды, я понял по отброшенным солнцем теням, что сильно отстал от своего расписания, лишь наполовину совершив намеченный круг. Если сейчас пуститься трусцой, повезет вернуться к лагерю до темноты. Потом доел последний изюм, думая, что проблема совсем незначительная; настоящая дикая глушь уничтожит меня за месяц, если совершать такие дурацкие промахи. Единственные пункты в мою пользу – беспечность и сравнительно хорошее здоровье, однако мне абсолютно не свойственна постоянная настороженность, присущая всем добрым обитателям леса. Как раз тот случай, когда Бог не любит дураков и пьяниц. И не заботится, чтоб они не превратились в удобрение или пищу для зверей. На дальнем краю озера заметил мелькнувшее черное животное. Безобидный черный медведь не почуял мой запах, пока не вышел к озеру. У меня просто отсутствует функциональный рассудок исследователя, путешественника; я встречал очень немногих людей, которые однозначно уверенно себя чувствовали в глуши. Надо очень много знать о питании, об укрытии, о выслеживании добычи, а многие аспекты подобных знаний приобретаются лишь благодаря изощренному, почти инстинктивному, ясному пониманию окружающего. В Монтане я чуть не свалился с утеса, задумавшись о поразительной плоскости задницы шлюхи. Слишком развитая мускулатура, как у балерины. Вернувшись в следующий раз, подцеплю другую, и тут вдруг под ногами тысячефутовая пустота. Какие можно есть корешки? Чем будет жить тело после того, как истратятся двадцать фунтов жира, опоясавшие живот? Запасная, как говорится, покрышка. Воображаю себя: голодный, ползаю вокруг, кидаюсь с яростным рыком на старого больного опоссума, проигрывая битву. Лапы и лицо сильно покусаны. Забросил леску с грузилом, надеясь, что во время купания не отогнал всю рыбу на другой конец озера. Потом пошел обратно к болоту, принялся собирать как можно больше растопки, предвидя долгую неудобную ночь.

Барбара разбудила меня, принесла томатный сок, кофе, две таблетки аспирина, точно рассчитав, что они мне понадобятся. День шел к концу, на каждом храме высился ржавый шпиль.

– Дай выпить.

– Нет. Сначала поешь.

– Нет. Воды.

Принесла стакан воды со льдом, села на край постели. Я накрыл лицо подушкой, застонал. Мне нужны химикаты.

– Заткнись. Горничная еще тут.

Старая негритянка сунула в дверь голову, объявила, что дитя спит, а она уходит. Барбара вышла, я перевернулся, прислушался, как мой мозг плачет, ворочается со скрипом. Желчь в желудке, в горле еще слышится смешанный вкус гашиша с бурбоном. Встал, вычистил зубы, заметил желтоватый цвет кожи. Вернувшись в постель, пожелал, чтоб она была моей собственной, выглянул из-под подушки, снова проверив, где я нахожусь. О боже, никогда больше в рот ничего не возьму, кроме еды и воды. Болезненная темнота. Зажмурив глаза, видишь звезды, красные точки, ниточки, свободно плавающие в стекловидном гуморе. Слепой глаз видит более интересные вещи, плотно закрытый или вывернутый к затылку. Слышу, дверь опять открылась, приподнял подушку. Она протянула мне гоголь-моголь.

– Куплю тебе билет на самолет.

– Ох, иди в задницу.

– Не хочу, чтоб ты тут оставался. Я этого не вынесу.

– Не останусь. Не намерен подглядывать, как ты корчишься под своим джентльменом.

– Заткнись.

– Ты это сегодня уже говорила.

Она вроде бы собиралась заплакать, поэтому я перевернулся, попросил растереть мне спину. Пошла в ванную, принесла лосьон, начала долгий медленный массаж от поясницы до плеч. Мы всегда друг друга массировали, притворяясь, будто не имеем сексуальных намерений, до определенного момента, когда уже больше нельзя было ждать.

– Можешь сесть мне на голову, если хочешь.

– Нет.

– Почему?

– Не знаю. Просто не хочу.

– Пожалуйста.

– Почему я должна это делать?

– Потому что любишь, когда тебя лижут.

– У тебя рот вонючий.

– Тогда ты пососи.

– Нельзя ли полюбезнее?

– Было бы очень любезно, если б ты меня пососала. Голова болит.

Поднялась с краешка постели, пошла к окну, опустила жалюзи. Слышится суета, уличное городское движение. Домой на обед в паршивом городе после дневной скуки, сгоревших бумаг. Боб облизывает конверты, наливает чернила в бачок с водой. Да, сэр. Опускается на колени в изножье постели, откидывает простыню. Пальцы на моих ногах сразу поджались, разжались от влажного тепла, касания языка и зубов. Дальше, пожалуйста; как мне нравятся эти теплые звуки. Палец там, где ему следует быть, язык чмокает. Иди, пожалуйста, в постель, я тебя сделаю. Приглушенное нет. Старая шутка: скажи Патрис Лумумба или Роберт Рурк. Ни единого слова. Изо всех сил всматриваюсь в слабом свете, не могу больше выдержать. Взрываюсь от видений. Она пошла в ванную, слышна текущая вода, головокружение существенно облегчилось, подушка опять накрывает лицо, мягкая идеальная темнота. Барбара вернулась, зажгла свет, улыбнулась. Чувствуется та же боль, что часто накрывала год назад. Милая, привлекательная, серьезная, в голове дрянная застывшая мешанина; психоаналитик еженедельно получает немалую сумму, поддерживая приемлемую видимость. Она не страдает от своего равнодушия к тем, кому отдается телом, но оно болезненно задевает мой кальвинистский в принципе центр. Обещает остановиться, если мы поженимся, только это часто старые друзья из Атланты. Нельзя им отказывать, потому что они очень милые, давно стали друзьями. Подходит к кровати, спрашивает, чего я хочу на обед. Не могу думать про еду, про возвращение домой, про что-либо другое. Взял ее за руку, потянул к себе вниз, – запротивилась.

– Нет.

– Почему?

Я заставил ее лечь в постель. Думал, будто хочу лишь посмотреть на тело в последний раз, только знал – это ложь: хочется отомстить за измену, за изнурительные часы ревности.

– Может, снимешь?

Встала, быстро сбросила юбку и свитер, направилась к лампе в нижнем белье. Светло-голубые трусики.

– Нет. Не выключай.

Остановилась, подбоченилась, повернулась, шагнула к постели, опустив голову. Знаю, сейчас заплачет. Я поднялся, уверенно сдернул лифчик, стащил с нее трусы. Она сильно напряглась, не подняв ногу, поэтому я разорвал трусы пополам, опустившись на колени. Поцеловал ее, держа руки на бедрах, – сладкий вкус фиалковой соли для ванны, которой она всегда пользовалась. Потом по-всякому лизал, целовал, как только в голову приходило, не знаю. Много времени. Наконец она