Волк. Ложное воспоминание - Джим Харрисон
Я снял на несколько недель комнатку на Валентайн-авеню в Бронксе – был вынужден в восемнадцать уехать в Нью-Йорк, чтобы навсегда избавиться от вульгарности Среднего Запада. Всего через пару дней стало ясно, что Бронкс фактически далеко не космополитический центр. Я провел там несколько недель исключительно по той причине, что поселился всего в трех кварталах от коттеджа Эдгара Аллана По, где он жил со своей тринадцатилетней невестой. Кроме того, у меня не было денег на переезд и надо было ждать запоздавшего платежного чека за кое-какую работу на стройке в Мичигане. Я ждал, ждал, шел июль, стояла мучительная жара; ездил несколько раз в Манхэттен на поезде «Д», только никто меня на работу не брал, так как я ничего не умел. Комната приблизительно семь на десять с единственным стулом, тумбочкой и неудобной кроватью. Окно выходит в переулок на другой многоквартирный дом, точно такой же, как мой. На еду выделял доллар в день, а после покупки кварты «Рейнгольда», быстро выпитой до капли, денег осталось только на сэндвич. Я худел с тревожной быстротой, хотя большую часть дня лежал в постели и потел или ходил к Ботаническому саду. Фантазии о сексе и власти – король штата, страны, всего мира. Или просто финансист вроде замеченного на Уолл-стрит в лимузине, который разговаривал по телефону на заднем сиденье, наверняка отдавая глобальные распоряжения, прежде чем вернуться в пентхаус и трахать прекрасную девушку на много лет моложе. Продал свой выпускной костюм за пять долларов, часы заложил в Филадельфии.
Была у меня однажды честная перед Богом подружка по переписке из Давенпорта в Тасмании; мы обменялись маленькими фотокарточками, она оказалась довольно хорошенькой. Хорошо бы иметь ее при себе на Валентайн-авеню, да мы уже много лет не общались, а Тасмания дальше Монголии, где старики охотятся на волков с беркутами вместо соколов. Я подолгу сидел без света, стараясь высмотреть на другой стороне переулка голую женщину, но все жалюзи были опущены, а почти ни одну женщину, встреченную на улице, видеть голой не хотелось. Выдумывал для себя разные жизни в Аргентине, Флоренции, лучше всего в Фессалониках, хотя об этом месте ничего не знал, просто название нравилось. Развожу коз, овец, можжевельник или по десять часов в день забрасываю сети, вытаскиваю, полные даров моря. Рыба не введет в заблуждение; если целый день рыбачишь, постоянное здравомыслие обеспечено. Или даже в Северном Мичигане, мысль о котором внушала острую тоску по дому, держал бы собак, кошек и лошадей, имел бы детей в большом ветхом доме. Был бы у меня двор, заросший переплетенным лавром, сиренью, айвой и цветущим миндалем, а за домом участок земли, догола исцарапанный курами. Был бы у меня сарай с роскошными жирными навозными лепешками и с коровами; возле навозных лепешек трава растет гуще и зеленее. Несколько досок сарая прогнили, облупилась красная краска, только дотронешься, сыплются красные кусочки. Был бы фруктовый садик, я каждый февраль обрезал бы его, виноград обрезал бы еще поздней осенью, оставляя на каждой коричневой подвязанной лозе по семь усиков для максимального здоровья. Рос бы в садике золотарник, кружевные кусты королевы Анны с запахом чабреца. Рядом с амбаром стоял бы маленький свинарник, потому что я люблю смотреть, как едят свиньи, мощные челюсти обгрызают зерна с твердого початка кукурузы, жуют со смачным хрустом; свиньи валяются в грязи, пачкают рыла, сморкаются, прочищая нос от набившейся грязи. Была бы у меня крепышка жена весом сто шестьдесят шесть фунтов, постоянно хохочущая. Я предавался бы лени, день и ночь посмеивался, накашивал ровно столько сена, сколько требуется лошадям, засеивал несколько акров овсом и несколько кукурузой для свиней, завел бы огородик, чтоб жена за ним ухаживала, – сладкая кукуруза, фасоль, горох, помидоры, редиска, картошка, огурцы, листовой салат, капуста, немного репы. И почти все время расхаживал бы вокруг, нюхал сирень, смотрел, как ласточки пикируют, планируют, парят, крутятся вокруг амбара, ездил бы верхом на лошади вокруг озера, постоянно держась примерно в футе от воды, чтобы копыта вязли в прохладной грязи. Высматривал бы птичьи гнезда, шагал по лесу в папоротниках и сырой палой листве, когда следом за мной летит крик голубой сойки, увязал по колено в кедровом болоте, глядя, как на зеленой коже из водорослей скользят, извиваются водяные змеи. Была бы у меня единственная молочная корова, каждую осень забивали бы хряка, почти все мясо коптил бы сосед на поленьях орешины. И пятьдесят галлонов яблочного вина: сок в деревянных угольных бочках плюс двадцать пять фунтов сахару и пять фунтов изюма. Выжди три месяца, пей в большом количестве. Очень мило, но такие мечты далеко позади. Мягкость, сладость, полная тень, геометрия душит меня. Мягкие спелые виноградины, сладкий запах подгнившей сосны внизу поленницы, мягкое желтое брюшко змеи-желтопузика, лошадиный бок, потный, закованный в мышцы, зеленый мох, волнующийся в ручье, гул десяти миллионов пчел в сирени и в поле с цветущей гречихой за забором. Зная такую жизнь, я всегда уходил от нее и оттуда, где жил после ухода из дома, вновь и вновь отправляясь в короткие, чудовищно глупые путешествия.
Ежедневно беседовал с домовладельцем, который напоминал о моей «привилегии» готовить на кухне, но готовить было нечего, я не умел готовить, мне не в чем было
