Сделаны из вины - Йоанна Элми

— Ты хочешь домой? — спрашивает он.

— Нет. Знаешь, если я поеду домой, то не смогу вернуться.

— А если с ней что-то случится?

— Не знаю. Но пока ничего не случилось, это главное.

Еще одна эстакада, еще один флаг.

— К тому же бабушка всегда мне говорила, что молодые не должны жить ради старых. — Это звучит как оправдание.

— Никто не предлагает жить ради них и оставаться там. Просто исправить ситуацию, что ты не оторвана от них. Это все-таки твои родители. Человек не выбирает себе семью, но должен научиться жить с ней.

От океана нас отделяет лишь тонкая полоска земли, я чувствую соль в воздухе.

— Ты ведь не только из-за него осталась? — спрашивает Тим. Мне становится неловко, что он знает, но, конечно, скрывать такое трудно, рано или поздно все заметят.

— Нет. Я осталась, потому что не знаю, куда мне деться.

Мы сбрасываем скорость, въезжая в городок, медленно проезжаем мимо заправки «Либерти»: бело-синяя надпись на фоне красных полос.

— Нельзя вечно жить как…

— Как кто?

— Сама знаешь. Ты не вписываешься никуда.

— Там тоже не вписывалась.

— Никто тебе не говорит оставаться там. И вопрос не в том, чтобы вернуться прямо сейчас. Может быть, когда-нибудь потом.

— Когда-нибудь потом. Я хочу…

Я не знаю, чего хочу. Но не хочу жить постоянно с чувством, что мне необходимо оправдываться. Почему так, где я. Разве мы не свободны в выборе? Или просто границы опасности теперь в наших головах?

Мы выезжаем на скоростную трассу и проезжаем мимо памятника ветеранам, на котором развеваются маленькие флажки.

Избавьтесь от головокружения без лекарств

Лучшее в Филадельфии, мальчишники, акции, клуб «Риск»

— Как тебе объяснить? Рядом с ними ты даже дышишь как-то не так.

— И все же они тебе звонят, думают о тебе, наверняка скучают.

— Что за ерунда. Я просто вне их зоны влияния, и они не могут навязать мне свое мнение, которого никто не просил.

— Пора тебе повзрослеть.

— Что?

— Пора повзрослеть. Понять их как взрослых… Ты теперь сама большая, пропускай их слова мимо ушей, никто тебе ничего навязать не может… И если они раньше были такими, не значит, что и сейчас такие же. Со скольких лет ты живешь отдельно?

— С шестнадцати.

— Не думаешь, что за это время они изменились, хотя бы немного?

— Тим, без обид, но ты слишком нормальный, чтобы это понять.

Я раздражена.

— К тому же, даже если я вернусь, мне некуда пойти.

— Как это?

— У меня нет дома в родном городе. Мы с мамой имели право жить в квартире папы только до моего совершеннолетия. И все. Так что не сыпь мне соль на рану.

Тим, должно быть, ровесник моих бабушки с дедушкой. Но его ум ясный, полностью сохранный. Впервые взрослый говорит со мной как равный, слушает, что я хочу сказать. Мне с ним приятно, я не ожидала, что он сдержит обещание, которое дал еще летом, и отвезет меня в Филадельфию, Фили, его родной город. Я лучше поеду с ним, чем в Лас-Вегас или на экскурсию, организованную русскими. Еще десять человек в скрипучем минивэне, по два часа на каждом месте; сама идея такой поездки невыносима: спешка, гонка за галочками в списке, селфи, отметки на карте, десять мест за шесть дней, десять штатов за десять дней… Быстрая езда, быстрая еда, быстрые новости, быстрый секс, все быстро. Поездка не поездка, если ты не поживешь как местный, не сядешь за его стол, не посмеешься с ним, не заблудишься, не опоздаешь на какой-нибудь последний поезд. Мне хочется больших и малых историй, из которых соткана вся жизнь.

Мы въезжаем в грозу, машины вокруг нас тают в облаках белого пара, шины визжат, дождь падает на горячий асфальт и мгновенно превращается в туман. Мы снижаем скорость и едем вместе с остальными, подчиняясь стихии. Фары отражаются в указателях к незнакомым местам, где живут незнакомые люди, погруженные в свои маленькие жизни, в неведении о мире вокруг. Тим включает правый поворотник и перестраивается к повороту на Нью-Джерси.

— Не думай о себе невесть что, когда я говорю, что ты не похожа на других. Я не имею в виду, что ты особенная, — он машет рукой. — Это почти оскорбление, в наши дни все охренеть какие особенные, так что быть обычным человеком — прямо героизм… Я последний человек, который тебе скажет, что работа бывает стыдной. Но в любом случае не думай, что ты годишься только на то, чтобы мыть сортиры.

Мы молчим, позволяем молчанию впитаться в кожу, проникнуть в ткани. С хорошими людьми можно молчать. Гроза внезапно заканчивается, и солнце освещает новый указатель:

Del. Mem. Br. 2

Atlantic City 76

New York City 135

— Ты была в Нью-Йорке? — спрашивает Тим.

— Нет. Только в аэропорту. Диана была.

— И как?

— Не знаю. Говорит, они ходили по магазинам.

— По каким?

— По тем же, что и у нас, только она сказала, что там они больше. До Америки я была одно лето в Берлине, ездила еще в Вену и во Францию, ненадолго, со школой… Везде одни и те же магазины. И учителя нас всегда водили на шопинг. Главные улицы везде одни и те же — «Макдоналдс», «Старбакс», одежда… Покупаешь брелок из Вены, из Парижа, из Берлина — на всех написано Made in China. Зачем мне Нью-Йорк.

Тим улыбается.

— Мне хочется поехать туда, где можно купить что-нибудь сделанное реальными людьми. Где живут реальные люди. Не… туристы и костюмы.

Тим задумался.

— Я скучаю по контрастам юности. Все так категорично, когда ты молодой.

Я закатываю глаза.

— Нечестно говорить мне, что я не права просто потому, что еще маленькая… Мне все кажется одинаковым.

— Нью-Йорк есть Нью-Йорк, Париж есть Париж…

— Да, но из-за того, чем они были раньше. Теперь это города — торговые центры.

— Рано тебе еще становиться циником и думать, будто все везде одинаковое.

Тим улыбается, словно хочет сказать: «Вырастешь — поймешь», я отвечаю ему взглядом: «А ты думаешь, что самый умный просто потому, что старый». Солнце припекает, мы одновременно надеваем солнечные очки, трасса I-295 вливается в Джерси. Дорога делится на развязки и ответвления, ползет и изгибается в тоннели и эстакады. Небо убийственно голубое. Мы обгоняем желтый автобус, везущий кучу детей. Несколько детей машут руками, я машу в ответ. Впереди оранжевый знак, он предупреждает: