Полуночно-синий - Симоне ван дер Влюхт

Я слегка смущенно смеюсь.

– Очень может быть. Я в положении, уже больше четырех месяцев.

– Правда? Вот это здорово! Поздравляю! – Он разглядывает меня с широкой улыбкой, а потом его лицо меняется. Улыбка исчезает, а вместо нее в его взгляде появляется какая-то мягкость. – Вот как ты сейчас стоишь, на этом бледном свету в своем желтом жакете, так бы я хотел тебя нарисовать.

Я не знаю, как держаться. Йоханнес задумчиво меня изучает, будто хочет что-то запечатлеть в памяти.

– Ах, если бы ты только могла мне попозировать, – говорит он, больше обращаясь к себе, чем ко мне.

Ума не приложу, что на это отвечать, так что молчу, оставаясь пленницей его взгляда.

Затем Йоханнес, кажется, очнулся, как ото сна.

– Я запомню, – говорит он, не сводя с меня глаз. – Я обязательно запомню.

Глава 34

По дороге домой мы с Анной против обыкновения очень молчаливы. Все мои мысли крутятся вокруг чумы. Так странно, что обычная жизнь продолжается, люди разговаривают и смеются, дети, крича от восторга, гоняются за кошкой, а торговки на рынке обмениваются шуточками. Казалось бы, единственной темой для разговора сейчас должна быть чума.

Может быть, я зря беспокоюсь и эта новость настолько выбила меня из колеи лишь потому, что я беременна. Антверпен ведь далеко.

Но все же я не могу унять тревогу. Придя домой, я первым делом бегу к Эверту. Он стоит во дворе и дает указания касательно разгрузки угля. Когда он расплачивается с поставщиком и работники начинают заносить уголь в дом, я рассказываю, о чем узнала на Рыночной площади.

– Чума? Где? – спрашивает Эверт.

– В Антверпене, Бреде и Хертогенбосе.

– Я ничего такого не слышал. – Эверт жестами показывает Клаасу, который хочет о чем-то спросить, что занят, и опять поворачивается ко мне. – Не надо так тревожиться, любимая. Даже если все так, до Делфта она может и не дойти.

– Но может и дойти. – Я кладу руку на живот и готова расплакаться.

Эверт обеспокоенно смотрит на меня, а потом говорит: «Подожди», и уходит. Я вижу, как он разговаривает с торговцем дровами, который поит лошадь из ведра, а потом подзывает меня.

– Расскажи моей жене, что там на юге, – просит он, когда я подхожу.

Дровяник ободрительно мне кивает.

– Ничего не случилось, госпожа. Сегодня утром я разговаривал с человеком из Хертогенбоса, он ни словом не обмолвился о чуме. Думаю, что тот коробейник на рынке просто хотел заработать денег. Скажи «чума», и все тут же будут готовы раскошелиться на так называемое чудо-лекарство.

– Но там был еще и другой человек, который подтвердил его рассказ, – возражаю я, еще не успокоившись. – Хорошо одетый мужчина сказал, что чума уже пришла в Бреду и Хертогенбос.

– Подельник, – зло произносит Эверт. – такие типы никогда не работают в одиночку. Спорим, сейчас они сидят в кабаке и подсчитывают выручку?

Согласившись с Эвертом кивком головы, торговец разворачивается к своей телеге и забирается на козлы.

– А если это и правда, то мы все равно не можем ничего сделать, – добавляет он. – Все в руках Господа.

Его слова весь вечер звучат у меня в голове. Эта простая истина не дает мне покоя. Чума всегда где-то рядом, пять лет назад заглядывала в Алкмар, но Де Рейп долгое время обходила стороной. Так долго, что лично я с ней никогда не сталкивалась. Но это не значит, что я не могу представить, каково это – когда тебя сбивает с ног эта ужасная болезнь. Мои родители и их родители были свидетелями страшных эпидемий. Каждый знает кого-нибудь, кто из-за них умер. Чума – это ужас. Если заразиться легочной чумой, то спасения нет. Лихорадка вместе с режущей болью в боку и быстро развивающейся одышкой ведут к беспамятству и смерти. Бубонная чума дает немного больше шансов выжить, но сначала ты проходишь через ад, длящийся много дней. Первые признаки «черной смерти» – это жар, затем лихорадка, потом по всему телу появляются волдыри. Они растут и темнеют, превращаясь в язвы, а затем в жесткие гноящиеся бубоны. Болезнь может длиться дольше десяти дней, и редко кому удается выжить. Потом чума либо отступает, либо переходит в следующую стадию, когда появляются новые бубоны и начинаются тяжелые внутренние кровотечения. Эту вторую стадию не переживает никто.

Однако пока что, судя по всему, прямой опасности нет. Занимаясь коммерцией, мы имеем возможность каждый день разговаривать с возчиками, шкиперами и странствующими торговцами и всякий раз спрашиваем о чуме. Известия с юга противоречивые. В Бреде и Хертогенбосе много жертв, говорит один; ничего там не происходит, говорит другой. Третий сообщает, что было несколько смертей, но чума не распространяется. Похоже на то, что последний город, который опустошила чума, – это Антверпен, а теперь эпидемия затухает.

– Видишь, не так все и страшно, – говорит Эверт, когда за торговцем, приходившим к нам в лавку, захлопывается дверь. Он обнимает меня за талию и целует в шею. – Все будет хорошо.

В середине июля приходят дурные вести. Я догадываюсь о них еще на подходе к птичьему рынку, что расположился на участке между Хоровой улицей и Птичьим мостом. Чума добралась до Дордрехта и Горинхема и унесла сразу много жизней. Все только об этом и говорят, все лица встревожены. Глашатай оповещает о том, что городская управа принимает меры, чтобы чума не попала в Делфт.

Я вижу Энгелтье с дочерьми и подхожу поближе. Она оборачивается ко мне с мертвенно-бледным лицом.

– Ты уже слышала, Катрейн?

– Да, но я слышала также, что принимаются меры. Ворота закроют крепко-накрепко.

– Говорят, что чума распространяется через ядовитые пары. Как это поможет им сюда не проникнуть?

– Не знаю. – Я перевожу взгляд на Катарину и Гертрёйд, они жмутся к матери и смотрят на нас со страхом.

– Что такое чума? – растерянно спрашивает Гертрёйд.

– Это болезнь, – отвечаю я, – но она от нас далеко.

– Как далеко?

– Далеко, в Дордрехте.

– А почему тогда все так напуганы? – Катарина оглядывается по сторонам.

– Нам пора, – говорит Энгелтье. – Мне еще нужно зайти к аптекарю. Там продается порошок, который защищает от чумы. И ты купи, пока он не кончился.

Я киваю и смотрю им вслед, девочки идут, доверчиво держа мать за руку. Поговорив с Йоханнесом, я уже не так верю всем этим средствам. Логично: если бы они помогали, чумы не было бы вовсе. Умрешь ты или нет – все в руках Божьих.

Я кладу руку на живот и прикусываю