Волк. Ложное воспоминание - Джим Харрисон
Приготовился к середине утра, место стоянки выглядит словно тут никого не бывало, как и было задумано.
Никаких шрамов. Представляю свой мозг, пересеченный шрамом с тканью цвета мергеля, который выкапываешь со дна озера. Я даже рассыпал по земле охапку веток.
Рюкзак крепится к алюминиевому каркасу по форме спины, но через три мили я уже хриплю от боли. Привалился к березе спиной, не снимая его, выкурил сигарету, потом пришлось барахтаться, как перевернутой черепахе, чтоб встать. Ноги влажные, наверняка кровоточат волдыри. Я нацелился прямее на запад, надеясь выбраться на гать, идти по ней на юг к машине. Есть также слабый шанс увидеть какие-нибудь грузовики на дороге. Пошли, Господи, вертолет, и я стану миссионером среди язычников, куда б Ты меня ни послал. Прими эту малую взятку, и не пожалеешь. Тишина, только ветер воет; взглянул на темные кучевые облака, нависшие надо мной. Еще быстренько прикажи, пускай дождя не будет, пока не дойду до машины, там отсалютую. Ощущение богохульства со времен, проведенных над Библией, – в пятнадцать я собирался стать евангелистом баптизма. Наткнулся на гать быстрее, чем думал, поэтому перестал сверяться с компасом, – может быть, гать не та. Но тянется на юг и на север, так что хотя бы должна привести меня к нужной дороге. Через несколько сотен ярдов нашел старый бульдозер, в каких лесорубы добираются до новых штабелей. Дизель «Летурно». Интересно, удастся ли завести, я умею заводить машины, соединив провода. Сбросил рюкзак, влез на сиденье. С воплями ррруммм-ррруммм вожусь с дросселем и двумя рукоятками управления, умудрившись с помощью гидравлики поднять нож. Вспоминается, что у бульдозеров такого размера есть дополнительный газовый моторчик для запуска огромного дизеля. Вылез, нашел маленький «Бриггс-Страттон», но газовый баллон пуст. Импульсивно швырнул в него горсть песка и еще одну в бензобак дизеля. Посмотрим, как он остановится через сотню ярдов со всем этим песком в рабочих механизмах. Хо-хо. Не рубите мои деревья, даже бесполезные тополя. Подумал было бросить в бензобак спичку, однако заколебался, – не желаю устраивать лесной пожар. Выкурил другую сигарету, сидя на удобном сиденье, издавая разнообразные звуки, потом вылез, отвязал палатку, бросил на сиденье. Подарок лесорубам, чтоб сиденья были сухие. С радостным облегчением груза ускорил шаг, несмотря на болевшие ноги. Запел государственный гимн, к концу забыл слова, выдумал свои собственные. Спел «Вновь пришло время слез» Бака Оуэнса, «Парня с Синего горного перевала» Долли Партон, наконец, «Оду к радости» Шиллера из бетховенской Девятой, промычал пьесы Шютца и Букстехуде. К тому времени как дошел до машины, как раз допел «Старый тяжкий крест», прежде быстренько пробежавшись по «Белому кролику» Джефферсона Эрплейна. Рост у меня значительно выше десяти футов. Быстро разделся, сбежал к берегу ручья, прыгнул туда пониже водопада. Вода кажется холоднее, чем тремя днями раньше. Оттер руки и тело мокрым песком, вылез, сел на теплый капот машины, пока ветер сушит тело, покрывшееся гусиной кожей. Где теперь моя корифейка, отчаянно необходимая для качалок на теплом заднем сиденье и для прочих добрых, проверенных временем вариантов, которые Создатель вложил на радость нам в голову. Думаю, надо бы увеличить мою маленькую долю в этом деле, тридцать три градуса радости на маленькой шкале. А еще динамит. Чтобы вернуть чарующую природу обратно к ее собственной сладкой сути. Ликуй в потоке воды. Премьером-танцовщиком я никогда не был и, наверно, никогда не буду. Огонь сам вспыхивает от единственной спички. Романтика. Впрочем, бескровная, ибо слишком много было пущено крови. Только несколько плотин, мостов, указателей, механизмов.
* * *
Когда я покидал Нью-Йорк, впервые прожив там девять месяцев, можно было попрощаться всего с двумя людьми: результат моей собственной дикой враждебности и ледяной оболочки, которую там носит почти каждый. Горечь, верное слово. И разговоры, потому что никаких других движений не делается, подземка забита гусями. Я видел их на коньках в Рокфеллеровском центре, в убогом, пугающем детей зоосаде в Центральном парке. Дети с мозгами в стеклянной черепной коробке, как на рисунках Челищева[80]. Город гремучих человеческих нор. Мы затащили в магазин одного старика, которого у наших дверей сбило такси. Шофер, естественно, заявил, что «хрыч» бежал на красный свет, а я сказал, что светофора здесь нет. Тем временем изо рта старика лилась кровь и рвота на металлический книжный стеллаж. Кровь еще из ушей, из носа. ДМ[81] в книжном магазине; заглядывает толпа. Я распахнул на нем пиджак, увидел мокрую рубашку, видно, он повернулся и получил в грудь три тысячи фунтов. Приехала полиция со «скорой», свидетелей не нашлось, да это и не имело значения. Я пошел в бар у Сорок второй и Восьмой авеню, погрузил разум в сон.
С Барбарой все было кончено. Две недели назад уехала в Ист-Хэмптон с каким-то младшим брокером из Миссисипи. Позвонила мне в магазин, спросила, можно ли вернуться, я очень вежливо сказал нет, обещал позвонить, если когда-нибудь еще вернусь в этот город. В течение нескольких дней трижды звонил Лори, прежде чем она согласилась проститься. Пили кофе в ресторане «Белая башня» у Гудзон-стрит, потом пошли в «Белую лошадь», она заказала коку, я – полдюжины «Маргарит». Потом в сильном напряжении съели дорогой обед, она куксилась, к еде почти не притронулась. Я уложил все вещи, стараясь истратить деньги на проезд в автобусе. Придется добираться домой автостопом, а она даже есть не желает. Фактически я доехал на поезде
