Волк. Ложное воспоминание - Джим Харрисон

зубы, преждевременное старение, затюканное в Нью-Йорке до старческого слабоумия. Я зациклен на этапах собственной жизни, говорю о себе только в третьем лице, каждый день меняю свою подпись. Где теперь та троица; имеет ли это значение? Вспоминаю ивы у ручья, трубчатые стебли травы, которую мы называли змеиной. От нее идет влажный запах фиалок, свет из соседней комнаты падает между коленями, под которыми виден диван и книга на подушке. Мне вечно недостает хладнокровия, шарахаюсь, дергаюсь, словно конь в двойных путах. Девушка в средней школе воспламенила меня, но ее – теперь, наверное, к счастью, – трахнул пожарный. Может быть, миссис Чиф. Гигантский поток из горла свиньи, которое перерезал Уолтер, снова мокрое горло мертворожденного теленка в загоне сарая и жуткий рев матери. Я и через двадцать пять лет слышал ее мычание; сказал деду, евшему на следующее утро свою селедку, как мне жалко потерянного теленка, и понес хрякам ведро с помоями. Природа не исцеляет, а отвергает; поскольку мы тоже животные, во всем этом молчании мало гармонии. Если останусь, впаду в бешенство, сожмусь в одеревеневший комок. Одно время я думал, что у человека – спасителя, поэта – лишь два естественных пути; на самом вульгарном современном уровне: либо голосовать, либо нет. Мне плевать на чужие проблемы; мы только время от времени засвечиваемся друг перед другом. Пятьдесят тысяч ублажат любого. Да, конечно, однако, по-моему, дурно обменивать на это жизнь. А есть ли возможности и, если есть, увижу ли я их? Обращаясь в веру, я дал плохой совет, потому что скучно давать советы. Изучил один путь, но не могу идти по кровавому берегу. Пускай меня пронижет зима, погребет под семью футами снега, пускай зимой и летом топчут сравнительно бесследные останки. Лишенный любви, проживу жизнь в больших дозах один, – реки, леса, рыба, куропатки, горы. Собаки.

Послышалось что-то, за долю секунды сделана сопутствующая инъекция адреналина, рука дергается к ружью. Ничего за бледным светом костра. Сто и более лет назад я, может быть, был бы причастен ко всему дерьму, ибо невежественные индейцы проторили дорогу волнам поселенцев, шедших следом за ними. Всегда хотел стать ковбоем, только все, кого знаю, объезжают лошадей, занимаются поливом, копнят сено, пьют и лупят друг друга. Вижу в мясной лавке бок первосортной говядины на огромной мраморной колоде. Кидаюсь на нее, начинаю жевать с кувшином красного вина и солонкой, проверяя, сколько удастся съесть. Потом выкуриваю гаванскую сигару за три доллара, очищенный от человеческих проблем; лишь проблемы говядины, и те быстро решены с привкусом молодого бычка, вина, соли, тонкого листа гаваны во рту. Чувствуется еще запах кедрового ящичка для сигар. Потом войдет красавица уборщица со шваброй, увидит меня, я сброшу остатки туши на пол, она приблизится, высосет весь оставшийся яд. Я однажды сказал девушке, он накапливается, награждает мигренью, поэтому будь добра, посодействуй. Не совсем первоклассная говядина та самая уборщица. Однажды я целый день рвал вишни, думая о Лори за тысячу миль, день жаркий, руки липкие от красного сока, одежда пропотела зудящим потом. Залез на цистерну с водой для поливальных установок, нырнул в воду до дна, взглянул вверх на широкий круг света над головой и пожелал стать рыбой.

Встретил ее в Брайант-парке за библиотекой, куда пришел с сэндвичем в обеденный перерыв. Сначала несколько двойных на Шестой в «Белой розе», потом сэндвич в парке. Я читал биографию Рембо, написанную Генри Миллером, а она пришла в компании полудюжины молодых людей, явно из тех, кого пресса любит называть «битниками». Подошла ко мне и прямо в глаза говорит: «А я эту книгу читала».

В ошеломлении, я ничего не ответил. Она была очень хорошенькая; ты, как правило, сам подходишь к хорошеньким девушкам, не они к тебе.

– Мы собираемся в парк. Пойдешь?

– Мне на работу надо.

Потом помолчал, пристально на нее глядя, не розыгрыш ли. Тут к нам подошли остальные, принялись толковать о Миллере и Селине, и о Керуаке[79], напечатавшем в том году «На дороге». С виду очень дружелюбные, назойливые, но непритязательные.

– Обожди три минуты. Скажу боссу, будто заболел.

Перебежал Сорок вторую улицу, сказал своему боссу у «Марборо», где работал на складе учетчиком, мол, весь парк заблевал только что, ухожу до конца дня домой. Он махнул рукой: «ну, о'кей». Догнал их в парке, вместе пошли вверх по Пятой.

После той первой встречи мы не разлучались. Я перестал встречаться с девушкой из Небраски, которая в любом случае меня просто использовала, – ее жених работал на краю Лонг-Айленда, поэтому мы днем по пятницам выпивали на Пенн-Стейшн, прощаясь на выходные. К тому времени я уже познакомился с Барбарой, но всего на одну ночь, один день; откуда мне было знать, что она вновь возникнет. Перебрался из комнаты на Гроув-стрит в другую на Макдугал, получше, с маленькой черной крысиной дырой в углу, которую пришлось заставить противнем из духовки. Нас сплотила общая меланхолия, полное невезенье во всем. Она была гораздо образованнее меня, больше прочла разных книг. Поэтому мы постоянно ходили куда подешевле, особенно в музей Метрополитен. Первая знакомая мне еврейка. Не слишком интересовалась сексом, хотя я настаивал в нервном смятении, – гомосексуалисты нередко мне делали пассы, заставляя тревожно гадать, почему они видят во мне потенциального педика. Из-за этого я все время доказывал себе обратное, залезая на каждую девушку в Виллидже, которая попадала мне в руки. Совсем уж собрался сделать предложение, когда в один октябрьский день в магазин вошла Барбара и вновь спокойно взяла верх.

На рассвете начал собираться. Холодно, очень ветрено, среди ночи погода переменилась. Из-за ветра февраль и ноябрь в Мичигане всегда были для меня наихудшими. Эти месяцы оглушали и омрачали; я, как правило, ничего не мог делать, только пить и смотреть в окно в ожидании перемены. Не испытывай я презрения к просьбам о помощи, давно спросил бы какого-нибудь психиатра, многие ли реагируют на перемену погоды.

Знаю, что непропорционально часто люди умирают между тремя и пятью часами утра. Стиг Дагерман, работы которого сильно меня захватили, покончил с собой зимой, хотя был любовником Гарриет Андерсон. Вдобавок я слишком увлекся Стриндбергом, а в истории моей семьи чересчур много самоубийств, либо долгой дорогой алкоголизма, либо быстрым выстрелом из дробовика в голову. Бумс, мозг еще слышит, синапсы звенят, брызжа в стену. Спросить бы, что он сейчас делает. Абсолютно ничего. Вновь и вновь ставит семь к одному ни на что. Делайте ставки. Я собрал все в кучу,