Сделаны из вины - Йоанна Элми

— В смысле? Ты что, не показала ему размеры?

— Нет… нет, в смысле, я показала, но он спрашивает, сколько попкорна… по количеству… сколько штук в одном ведре.

— Что за кретины! Скажи, что мы наполняем ведерки до краев. Потом пусть на хрен идет. Нет, знаешь, скажи ему, что он может посчитать сам, потом вернуться и сообщить.

Я жду, пока она посмеется над своей остротой. Если я действительно так скажу, меня увалят.

— Подожди, подожди… — говорит она наконец. — Я спущусь с тобой.

Для Алины нет ничего важнее, чем продажа попкорна и конфет. Думаю, этим она обязана гремучей смеси американского капитализма и восточноевропейской жадности. Нам позволяются самые короткие перерывы, за походом в туалет следят — камера висит прямо возле сортира, — но, если хочешь сам попробовать конфеты, вот тебе щедрая скидка в пять процентов. За любой ошибкой следует наказание, а поскольку ошибаюсь обычно я — в основном из-за неумения показать свою увлеченность продажей попкорна и конфет, — то и наказания знаю лучше всех. На самом деле мне даже больше нравится чистить унитазы — в компании, возможно, других таких же отверженных, чем притворяться, будто интересно знать, сколько штук попкорна в ведерке.

Об Алине говорили всякое, и многое было правдой. Меня это не волновало, раздражало только то, что она постоянно ставит смены именно тогда, когда ты просишь ее о выходном. Одна из первых вещей, которую мы узнали, когда устроились сюда, — что Алина приехала из Румынии десять лет назад, а чуть позже владелец магазина Сал ушел из семьи. По словам двух ребят, сотрудников магазина, парня и девчонки лет пятнадцати, единственных американцев, таково типичное поведение шлюхи из Восточной Европы. Сал часто работает вместе с нами; она — никогда. Сегодня, правда, проявляет ко мне особенное участие.

Мы имитируем деятельность, пока она разговаривает с клиентом. Важно делать вид, что ты занят, даже когда работы нет: камеры следят. Я принялась наводить порядок на полках под кассой, где навалены пакеты, канцелярские резинки, коробочки и всякая всячина. Я наводила там порядок и на прошлой неделе. На следующей неделе мне придется проявить фантазию и найти новую задачу. На секунду я поднимаю голову и вижу, что Алина пристально на меня смотрит.

— Она умерла. Та девушка. Мне позвонили час назад. Не знаю, стоило ли тебе говорить, но ты все равно узнаешь.

Сначала я не понимаю, о ком она.

— Если хочешь взять выходной, не проблема. Потом отработаешь.

Я раздумываю, сказать ли ей, что это уже не выходной. Решаю притвориться благодарной.

— А что ее семья? — спрашивает Стэн. Он уже перестал драить котел и уставился на нас.

Алина пожимает плечами.

— Не знаю. Мне не сказали. Но, наверное, им позвонят. Отправят им тело. Раньше всегда так делали.

— А что с водителем? — встреваю я.

— Полицейский сказал, что она ехала без фонарей. Ничего не поделать. Даже если бы ехала по правилам, знаешь, как мало шансов у иностранца выиграть дело?

Алина берется переставлять коробки, которые только что расставила я:

— Платят страховку, и все стихает. Никто не будет мотаться по судам, тем более с другого конца света. Особенно из Молдовы.

Мы молчим.

— Для семьи это большие деньги. Большинство за всю жизнь столько не заработает. Я не говорю, что это не тяжело… просто бывает и такое. Надо быть реалистами. Хорошо хоть, что у нее страховка была.

Она хлопает себя по бедрам и встает.

— Можешь переставить эти коробки? Они должны идти от маленьких к большим. И крышки все в крошках. И еще в тянучке в подсобке завелись муравьи. Надо их вычистить: я не буду выбрасывать всю партию. Так что, когда закончишь, иди прямо в холодильник и приступай.

Она уже направляется к себе на второй этаж, но оборачивается и через плечо произносит:

— Если только ты не хочешь поехать домой и отдохнуть. Решай поскорее, я подправлю график, пока еще здесь.

Мне нравится в холодильной камере, хотя сначала она меня пугала. Серебристые стены, пар изо рта — казалось, будто какой-то психопат из фильмов ужасов держит здесь расчлененные трупы. Потом я привыкла к тишине и холоду, полной противоположности лету снаружи. Я открываю ящик с тянучкой. В шоколадно-ванильных спиралях кишат десятки муравьев, больших, кусачих. Как они сюда доползли? Мне жалко их давить, и я нахожу какую-то банку. Собираю их на лист бумаги и стряхиваю туда. Надеюсь, Алина не придет внезапно проверять, а то мыть мне толчки до сентября.

Интересно, как та молдаванка провела свой последний день? Тоже доставала муравьев из тянучки? Или же мыла туалеты, а может, жарила пончики или расставляла в алфавитном порядке магнитики с именами Стейси, Кэти и Эшли? И все это ради кроссовок «Найк» и трусиков «Виктория Сикрет», ради того, чтобы съездить в сентябре в Вегас или оплатить учебу? Говорила ли она в тот день с мамой? Что они друг другу сказали? Чем занимаешься, как папа, мы не углядели за собакой, и она спуталась с каким-то кобелем, бабушка делает закрутки, дед вчера напился и поругался с соседом, мы скучаем по тебе, веселись, береги себя, люблю тебя. Представляли ли они, где их дочь? Надеюсь, их последние слова были именно такими, скромными и привычными, как горбушка теплого хлеба с маслом и душистыми специями.

Я заталкиваю муравьев на бумажку. Муравьи кусаются. Я чешусь, но продолжаю их собирать — что тут поделаешь. Может быть, все рассказы о том, как здесь хорошо, просто придумали наши родители. Не привиделось ли им это за железным занавесом?

ночь

Позади нас еще шумит курорт, но все утихнет к часу ночи, когда пляж закроется. В Америке даже у природы есть часы работы. Мы чередуем смех, курение и молчание.

Папа научил меня определять созвездия, говорю я. А ты умеешь?

А точно ли это был папа? Может, дедушка, папин дядя, который его вырастил? Я почти не помню дедушку. Мне нравится думать, что меня научил папа. В детстве я обожала звезды, планеты; моя комната была обклеена картами звездного неба, забита книгами об инопланетянах и астрологии. Сейчас мне кажется это таким далеким, как будто чужой историей.

Я показываю на небо. Вот это… Не знаю названия по-английски. Пока удивляюсь параличу языка, он с улыбкой достает телефон.

Перечисляю названия, а он ищет и переводит. Наклоняюсь к нему как будто ненароком. От него пахнет сигаретами, солью, чуть-чуть мужским парфюмом.

Наверное, ты по ним скучаешь… Давно вы