Волк. Ложное воспоминание - Джим Харрисон

Я выключил фары, сижу в полной тьме, слушаю тиканье остывающего мотора, сверчков за окном. В воздухе что-то влажное, сладкое, рогоз, дикий клевер с травяного болота за дорогой. Кто-то сено косил. В этом доме родился отец. Хочу это почувствовать, но ничего не чувствую. Еще дальше во времени: его прадед получил здесь бесплатно участок после Гражданской войны. И опять ничего – не помню его имени.

Предков матери тоже не знаю; может, выясню, если приеду когда-нибудь в Эрншельдсвик на северном побережье Швеции. Впрочем, вряд ли совершу подобное путешествие. Одни светловолосые бежали, уклоняясь от военного призыва, через тридцать лет другие двигались на север, устав от войны. Поселились в конце концов милях в тридцати друг от друга, не зная друг друга, через годы случайное сочетание породило меня. Сын лесоруба женился на дочери фермера, познакомившись с ней на танцах в придорожной гостинице у реки Маскегон. По-прежнему ничто не шевельнулось, словно я читаю их отдельные путевые дневники, разглядываю топографическую карту маршрута стригаля или снимок идущего человека. Где он каждый день останавливался в Кентукки, Огайо? Что ел, пил, о чем думал; попадал ли другой в шторма в Северной Атлантике, чего боялся? Дед и прапрадед. Нечего ждать, ничего не достигнуто. Наследие лени, глупости, бедности. Замечательно. Вновь свобода, как после смерти отца, когда никого не осталось, кто мог бы судить, хотя он не судил и до смерти. Подразумевалось «делай, что хочешь». Щедрость, высокомерие, сила. В фермерском доме сидел монголоид ребенок, прижавшись лбом к прохладной круглой печке. Мы накачали холодной воды, они разговаривали, сидя за столом, накрытым клеенкой. На нитке висела липкая лента, облепленная попавшимися мухами. Ребенок подполз, прислонился восточной головкой к отцовскому колену, тараща на меня глаза. В доме пахло коровьим навозом, молоком, керосином, сливочным сепаратором в кухне. Я крутил такой сепаратор у деда, потом нес ведра снятого молока телятам и свиньям.

Луна едва в четверть. Годы с 1957-го по 1960-й помнятся невыносимо судорожной суетой, а дальнейшие непривычно пустыми, некоторые вообще без запомнившихся событий. Реальными событиями были книги, в которые погружаешься на недели, которыми начинаешь дышать, заимствуешь манеру речи, мысли. Ферротипия Мышкина. Смех, фактически долгий истерический смех в ответ на сообщение директора похоронной конторы, что никакие «косметические» меры не помогли, оба гроба будут закрытыми. Почему бы и нет? Труп есть труп, дыра в заднице. Хорошо бы сейчас оказаться в Антверпене в 1643 году. Наш проповедник сказал, что Голгофа на самом деле была иерусалимской мусорной свалкой, и с тех пор я всегда, подходя к мусорной куче, вспоминаю ту проповедь, какой бы туманной и древней она ни становилась в памяти. Выкинутые младенцы, позеленевшие бараньи кости, козлиные внутренности, может быть, прокаженные бродят вокруг, позвякивая колокольчиками, небольшие пригорки и кочки с крестами. Кто может по-настоящему представить себе кресты, на которых с тех пор основана история. Кто-то назвал ее наукой о том, что произошло только раз. Только раз попадаешь в объятия корабля, и умираешь в объятиях корабля только раз. Матрос напился, ошибся, и поит тебя соленой водичкой. Скво перерезает горло собственному младенцу, а потом себе, избегая позорного плена. Дважды в снах мертвые превращались в птиц с человеческими лицами, один раз в плачущую горлицу, другой – в ворона; обе улетели, когда я попробовал с ними заговорить.

Завел машину, опять включил радио. Три. Через полчаса начнет светать; на миг включаю фары, чтобы увидеть дом. Парадная дверь открыта, можно было б войти в черную дыру, если бы духу хватило, полы, наверно, непрочные, провалюсь в подвал, потом сквозь его гнилой пол в другой, еще глубже… На столе керосиновая лампа с ярко горевшим фитилем. Мне было пятнадцать, и они выигрывали у меня все деньги в покер и в триполи. Отец и два моих брата. Споры, кто первым «вошел» в девушку, двадцать лет назад. Дешевое пиво «Эй-пи», бутылка ржаного виски. Я выпил слишком много пива, опытные игроки забрали мои деньги, после единственного глотка виски выбежал, меня вырвало на снег, что сильно их позабавило. Поднялся на чердак, утром попробовал не пойти на охоту, сказавшись больным. Снова смех: да ладно, простое похмелье. Боже, какой холод. Пошел, и один вернулся без оленя. Промахнулся три раза подряд.

Ну, теперь виппурвилл. Всегда думал, что они грешнее. Манит снег – лучше явиться сюда зимой, когда голубовато-белый снег летит через двор в открытую дверь и разбитые окна. Старые газеты в спальне наверху свидетельствуют, что ничего не меняется, кроме целого мира, причем со скоростью света. Я был в другом месте через день после сноса сарая; дед уже таскал хорошие доски для строительства гаража. Оседлал конек крыши, мы уговаривали его слезть, – в восемьдесят пять он страдал старческим слабоумием. Дед слезать не хотел, мы ушли в дом, нервно завтракали, пока он на опасной высоте отрывал доски с крыши. Тетка докладывала об успехах своего отца, поглядывая в окно, с полным ртом. Дед выстроил гараж за домом без отвеса, безумно кривой, протекавший. Потом как-то въехал в него слишком быстро, безнадежно врубившись в боковую стену. Через два года умер, придя домой пешком за двадцать миль среди ночи в больничной пижаме. Похоронили на маленьком сельском кладбище рядом с его дочерью Шарлоттой, умершей от гриппа во время Первой мировой войны. Теперь прибавилось много могил. Я глупо думал, что после смерти всех знакомых больше для горя не будет причин. В школе выше по дороге во времена Депрессии проходили митинги коммунистической партии.

На востоке чуть посветлело, я вылез из машины, потянулся, жалея о выброшенной бутылке. Как в то утро о похороненных сигаретах. Сбросить бы старую кожу, одеться в новую за несколько часов. Утомительное непостоянство. Хочется чего-нибудь окончательного, только вряд ли получится, запрещая себе умирать. Шел однажды от коттеджа к ферме за мешком с бакалейными товарами, купленными для нас женой фермера в Эштоне, срезал обратный путь через лес. Было очень жарко, поэтому я, добравшись до любимой поляны, сорвал цветок молочая, сел, разломил, липкое серо-зеленое молоко, внутри легкий пушок, гнездышко темно-коричневых семян. Потом ветер сменил направление, разнес зловоние в воздухе, вижу на дальнем краю поляны груду меха: олень без глаз, в глазницах кишат насекомые, морда поседела от старости, брюхо распорото, должно быть, лисом; в брюшной полости невероятно огромный клубок белых личинок трудится над мясом. Я вспомнил, что в бакалейном мешке лежит банка горючего для отцовских зажигалок. Встал на колени, открыл, покопался в сухой траве, вытащил банку, лежавшую между гамбургером и