Сделаны из вины - Йоанна Элми

суточные смены, молчит так же, как всегда молчала. Быт давит на нее: надо заплатить за отопление, но она не может. Нет, неправда, она не будет оплачивать, потому что от него нет ни гроша алиментов за ребенка. Или и то, и другое: их жизнь — месть за его отсутствие. Она рада, что суд позволил им жить в его квартире, пока Яне не исполнится восемнадцать лет. Ничего, что в доме течет крыша, в детской из-за этого плесень, а соседи не хотят делать ремонт; ничего, что зимой они заклеивают деревянную раму скотчем, чтобы не продувало; ничего, что она погашает только проценты по кредитам. Может, лучше вернуться в провинцию? Но что может вырасти там из дочери, кроме бездельницы и наркоманки? Вечную проповедь ее мыслей прерывает остановка поезда. Она выходит на Софии-Северной и садится в одиннадцатый трамвай. Смотрит на серую пыль на тротуарах и зданиях, старые, еще со времен социализма, таблички, печальные многоэтажки. Открывает сумку и достает маленькую папку, которую всучила ей медсестра перед окончанием смены.

СРОЧНО ТРЕБУЮТСЯ ВРАЧИ В ФИНЛЯНДИИ

На фоне заснеженных гор улыбается белокурая красавица. Взгляд Лили скользит по названиям мест, о которых она никогда не слышала. Специалистам платят больше, но даже без специализации там можно зарабатывать в десять раз больше, чем здесь. Она вспоминает, какой сегодня день, и все внутри сжимается: дни у нее делятся в зависимости от того, за что надо заплатить и кому отдать долг… Курсы финского языка оплачиваются работодателем… Она чуть не пропустила свою остановку. Говорят, что после перемен государство ничего не производит, но кто-то заметил, что это неправда, оно производит беглецов, и эта мысль ей понравилась. Глаза сами закрываются. Она облокачивается о деревянные панели в лифте, расстегивая ремешки босоножек. Чувствует, что дочь по ней не скучала — та маленькая девочка, которая держалась за ее ногу и просила не уходить на работу, девочка, на кровать которой она садилась в пять утра, чтобы выпить кофе перед работой, давно исчезла. Пока она была на работе, дочь ни разу не позвонила. Лили тоже не хочет ей звонить. Вот, еще одна привычная мысль всплывает в ее сознании — что она плохая мать. Лестница, грязные панели лифта, решетка, которую нужно толкнуть, чтобы открыть, — она возвращается домой, в квартиру бывшего мужа.

— Яна! — кричит она от двери.

Отталкивает ногой к стене брошенные посреди прихожей кеды. Заглядывает в зал, потом в детскую, где девушка сидит за компьютером. Она смотрит на часы — без пятнадцати одиннадцать утра. С утра до вечера — гребаный компьютер.

— Надеюсь, это по учебе, иначе я не знаю, — говорит она дочери через плечо.

Затем заходит в свою комнату, бросает сумки и снимает одежду, пропитанную запахом больницы. Кровать зовет ее к себе. Она идет на кухню вымыть руки. На дне мойки лежат грязные ложки и вилки, две тарелки, в которых плавают остатки еды и дохлый таракан.

Из-за мойки она ссорилась с бывшим мужем. Из-за мойки переспала с другим. Эта та же мойка, в которую мочился он. Почему она никогда не бывает чистой? Почему все не может быть нормальным хотя бы один день? Она даже не касается крана и возвращается в детскую. Яна в наушниках и не слышит ее. Она впивается ногтями ей в кожу головы, чувствует, как волосы рвутся в ее руке.

— А-а-а! Ты что делаешь? Ты что делаешь? — кричит девушка.

— Увидишь, что я делаю. Марш на кухню.

Для коллег она самая лучшая, самая внимательная. Для пациентов самая терпеливая. Для подруг великая героиня, мать-одиночка, боец. Но дочери ее недостаточно. Дочь вечно недовольна. Она так далека от нее. Так ей чужда. На дочь ее не хватает. Для дочери она чудовище. Что ж, вот ей еще одна веская причина так думать.

— Мам, ну пожалуйста… — хнычет девушка.

— Рот закрой.

Не ребенка это дело — убирать тебе дом, каждый раз говорит ей по телефону мать. Но у меня не было детства из-за постоянной уборки и работы в саду, думает она.

На кухне девушка вырывается и встает напротив нее. Сейчас она больше похожа на свою бабушку. Ее глаза красные, полные слез, которые она пытается скрыть.

— Сколько раз тебе говорить об этих тарелках? А? Ты же знаешь, по скольку часов я работаю и что я прихожу домой никакая?

— Я просто хотела собрать больше посуды и вымыть все сразу, а не по одной…

— Ах ты лентяйка! Да сколько же тебе говорить?

Дохлый таракан проплывает еще один круг. Чертовы тарелки, вот из-за чего все умирает. Если бы хоть кто-то ее любил, он бы вымыл эту несчастную пару тарелок.

— Тебе совершенно неважно, помою я их или нет. Ты придерешься к чему-то другому! А сама разбрасываешь свои вещи! И везде оставляешь свои бумаги! Тоже мне чистюля! Но тебе лишь бы придраться к другим! Я могу их вымыть десять раз, но ты заметишь, только когда я не вымыла! Поэтому я больше ничего не трогаю — потому что это неважно!

— Еще отвечать мне будешь?

— Ты же меня спрашиваешь? Вот я отвечаю!

— Языкастая больно стала!

— Оставь меня в покое!

— Я оставлю тебя в покое, когда отправлю в детский дом, и будешь там жить как хочешь. Вот тогда и посмотрим.

— Так отправь, — девушка делает шаг назад. — Лучше уж там, чем с тобой.

— Ах так? Ах так? А то, что ты ешь, спишь и учишься на мои деньги, ничего не значит? Из-за этого ты так устаешь?

— А ты что, счет ведешь? Когда вырасту и буду работать, потребуешь свои деньги назад? Все, что ты знаешь, — только деньги! Деньги, деньги, деньги! Деньги и цифры — вот что тебя волнует. Деньги и оценки, деньги и оценки. Хоть раз бы спросила меня о чем-то еще, хоть раз бы побыла нормальной матерью!

— Ах ты, дерьма кусок, — замахивается она, но ее рука встречает сопротивление.

Лицо, кричащее перед ней, похоже на маску из фильма ужасов: красное, все в слезах и соплях, перекошенное:

— Раз ты заделала ребенка, разве не должна его растить и тратить на него деньги? Разве я виновата в том, что ты этого не можешь? Что ты не думала головой? Я что, сама по себе родилась? Я не просила, чтобы ты меня рожала… а… а… гадина!

Дочь толкнула ее в грудь, и она полетела назад, в последний момент ухватившись за край шкафа. Шкаф покачнулся, внутри звякнули банки.

— Ты не заслуживаешь ничего, — слышит