Полуночно-синий - Симоне ван дер Влюхт

Малыш внутри меня явно пытается привлечь к себе внимание. Я смотрю вниз, на свой живот. Чего бы хотел Эверт? Для начала – чтобы я позаботилась о себе и о ребенке. Он бы, несомненно, хотел оставить свое дело наследнику – мальчику ли, девочке ли, все равно. Чего хочется мне самой, не так важно, мой долг перед Эвертом – сохранить «Цветок лотоса».

Глава 43

Как оказалось, найти новых работников совсем не трудно. Как только я объявляю, что собираюсь вновь открыть «Цветок лотоса», они стекаются со всех сторон. Прекрасные специалисты, многие из которых приехали с самого юга, бежав от чумы из Фландрии. Я беру себе новую экономку, Хейлтье, молодую расторопную девушку лет двадцати.

И что уж там говорить, Якоб мне здорово помогает. Кто бы мог подумать, что однажды он будет мне полезен. Мы вместе оцениваем приходящих устраиваться на работу гончаров, художников, глиномесов, формовщиков и истопников. В конце концов решение принимаю я, но Якоб задает настолько правильные вопросы и приводит настолько разумные доводы, что я не могу не учитывать его мнение.

Я снова беру на работу Клааса и Ламберта, которые прятались от чумы у родственников в окрестностях Делфта и очень рады вернуться. Якоб считает, что они нам ни к чему, и пытается меня отговорить, но тут я непреклонна. Эверт никогда не жаловался на этих работников, даже наоборот, и он точно оставил бы их у себя.

– Как знаешь, – пожимает плечами Якоб. – Проблема не в том, что они молодые, а в том, что они медленные. А говоря попросту, ленивые. Но ладно, люди нам нужны. Мы всегда сможем их уволить.

Это слово, «мы», он в последнее время использует все чаще. Я хоть и замечаю это, но ничего не говорю. Может, он просто чувствует себя частью общего дела. Мне все равно, важно только, чтобы он не забывал, кто здесь главный.

Спустя неделю после моего возвращения домой у лавки вдруг появляется Франс.

– Я слышал, что ты вернулась, – говорит он. – И что Эверт умер.

– Это так.

– Очень жаль. Прими мои соболезнования.

Я молча киваю.

– Правда, что «Цветок лотоса» снова открывается?

– Да, скоро.

– Заведовать всем будешь ты?

– Да. Я бы хотела, чтобы ты к нам вернулся, Франс. Ты мне нужен.

Франс смотрит на меня в молчании.

– Как ты собираешься действовать?

– Как вдова я имею право продолжать дело покойного мужа. Но я должна пригласить гончара из гильдии и еще человека, который взял бы на себя все деловые вопросы.

– Кого-то уже нашла?

– Пока нет. Мне помогает Якоб, но он в этом тоже не разбирается.

Франс задумчиво глядит на фасад лавки.

– Я разбираюсь. Эверт всегда посвящал меня во все детали.

– Прекрасно, тогда ты будешь заниматься бумагами, контрактами, поставками – всем этим, а я – руководить мастерской. А для обжига наймем еще кого-нибудь.

– Я буду просить повышения жалованья.

– Ты его получишь, – говорю я и открываю дверь пошире.

Тяжелый труд – отличное средство от горя. Он не заполняет пустоту в душе, но почти не оставляет времени задумываться. Я скучаю по Эверту, по его крепкому, теплому телу, его низкому голосу и любящему взгляду. Будет ли еще кто-нибудь так на меня смотреть? Наверное, да – Якоб, – но он смотрит по-другому. Его глаза будто прожигают меня насквозь, сколько бы слоев одежды ни было на мне надето.

Я стараюсь устраивать так, чтобы при обсуждении деловых вопросов мы не оставались с ним наедине. А обсуждать приходится многое. Квирейн помогает мне найти мастера-керамиста по имени Корстиан Зегерс, он недавно переехал с семьей в Делфт. С его появлением дело начинает крутиться гораздо быстрее. «Цветок лотоса» вновь оживает. Работники завозят во двор тачки с глиной, выгружают ее в специальные чаны и месят ногами, чтобы из нее выходили пузырьки воздуха. В мастерских за гончарными кругами сидят горшечники, помощники наполняют ванночки оловянной глазурью, истопник нагревает печи до нужной температуры. Мы опять производим бело-синий фаянс, и дела идут в гору. Похоже, никого не беспокоит, что предприятием руководит женщина, главное, чтобы качество продукции оставалось на высоте. А этого у нас не отнять. У наших изделий идеально ровная поверхность, кобальтово-синие узоры изящны и точны.

Нам поступает столько заказов, что столы для просушки полностью заставлены глиняными тарелками, мисками и блюдами, ожидающими своей очереди на обжиг. Я разгребаю место на чердаке над жилой половиной дома, чтобы изделия можно было сушить и там.

Занимаясь уборкой наверху, я вдруг слышу чьи-то шаги. Оглядываюсь и вижу, как над лестницей появляется голова Якоба. Я тут же выпрямляюсь.

– Пришел посмотреть, не нужна ли тебе помощь, – говорит он, поднявшись.

– Нет, пока не нужна. Гончары еще не закончили. Я тут пока расчищаю место.

– Хорошее помещение. Большое.

Я киваю и отворачиваюсь в надежде, что он уйдет. И да, я слышу шаги, вот только не удаляющиеся, а ровно наоборот. Обернувшись, я обнаруживаю, что он стоит прямо передо мной. Я пячусь, но он сразу же делает еще один шаг ко мне. Он молчит и только смотрит на меня, и я прекрасно знаю, что будет дальше.

– Якоб, разве тебе не надо…? – начинаю я. Он притягивает меня к себе и прижимается губами к моим губам. Я выкручиваюсь из его хватки и гневно смотрю на него.

– Эй, что ты себе позволяешь?!

– Перестань, Катрейн. Не хочешь же ты сказать, что между нами ничего нет?

– Ничего такого я не чувствую. Мне не по нраву твои приставания. Спускайся вниз и оставь меня в покое.

Он смотрит на меня с удивлением, потом усмехается.

– А ты такая же строптивая, как всегда. Мужчине нужно за тебя побороться, да? Тебе это нравится. Пожалуйста, но, по-моему, в эту игру мы играли уже достаточно. Мне нужна ясность.

– Какая игра? О чем ты? Мне казалось, я веду себя яснее ясного.

Похоже, моя реакция сбивает его с толку. Он убирает руки в карманы, как бы давая понять, что больше не будет ко мне приставать, и говорит:

– Я люблю тебя.

Теперь моя очередь удивляться.

– Что?

– Ты все слышала. Я люблю и хочу тебя. Когда ты вышла замуж за Говерта, я уже был в тебя влюблен.

Я не верю своим ушам.

– Ну, значит, ты выбрал очень необычный способ это показывать.

– Почему? Я же никогда не делал тебе ничего плохого. Даже наоборот, защищал.

Мне хочется рассмеяться, но нарастающий гнев оказывается сильнее.

– Ты мне