На тонкой ниточке луна… - Валерий Леонидович Михайловский

Уже занималось утро, уже возрождалось солнце нового дня. Он резко повернулся к Акулине и обнял ее; и она прильнула к нему так нежно и трепетно, что у Тэранго чуть не подкосились ноги. Как он ждал ее ответа, как томился неопределенностью!

— Я хотел тебе сказать, Акулина… — Тэранго не находил каких-то главных слов. Ему казались все они пустыми и ничего не значащими. Разве можно объяснить словами те чувства, которыми он был охвачен в этот миг? И он продолжил с дрожью в голосе: — Ты поедешь со мной в мой дом? Я хочу, чтобы ты стала хозяйкой моего дома…

Повисла тишина. Время возникшей недолгой паузы для Тэранго показалось вечностью.

— Я хочу быть хозяйкой твоего дома, — ответила она, прижав голову к его плечу.

Она вдруг подумала, что, наверное, напрасно ответила так сразу, без раздумий; ей вдруг показалось, что надо было бы хоть немного потянуть с ответом, а то получалось, что она вроде как уже давно так решила, что вопрос ее не застал врасплох. Не позволила себя поуговаривать, поупрашивать. Почему-то вспомнилась молодость, как трижды приходил в избу к родителям ее будущий муж, прежде чем заговорить с ней, хоть и виделись уже раньше. Прежде чем свататься, приезжал на смотрины. Как так получилось сейчас? «И голова моя уже прижата к Тэранго, и руки его уже приятным теплом греют плечи. Он точно шаман…» — обдало жаром. Она зажмурилась крепко, чуть шевельнулась, будто хотела ощутить себя — не сон ли.

За спиной противно скрипнула дверь, но Акулина не шевельнулась, и Тэранго не убрал руки. Послышались характерное покашливание, чирк спички, потянуло серным духом, а затем и папиросным дымом.

— Увезешь Акулину к себе? — спросил Галактион, будто подслушал разговор.

— Увезу. Я всю дорогу о ней думал, — сказал Тэранго твердо и повернул голову в сторону друга. Акулина даже не шевельнулась, только сильнее прижалась к Тэранго. — Мы уже обо всем поговорили, — и он повернул Акулину лицом к себе. — Верно, Акулина? — спросил он ее.

— Да, мы так решили: ему нужна хозяйка в доме, а мне без мужчины тоже тяжело, ты должен понять нас, — она будто искала оправдания своему поступку, будто себя убеждала, будто искала в нем поддержки и благословения.

— Правильно решили, — как-то буднично сказал Галактион, попыхивая папиросой, — тяжело одному жить. Я вон остался без старухи, так хоть волком вой.

— Тяжело одному, — поддержал разговор Тэранго. — Не было бы сестры, мне бы и чум некому было бы поставить, пришлось бы с сыном жить, как старику какому-то бездомному и немощному.

Галактион подступился поближе к Акулине и Тэранго, так и продолжавшим стоять, прижавшись друг к другу.

— Как не тяжело. Поговорить не с кем. За день, бывает, губ не разомкнешь, зубы когда-нибудь срастутся. А старуха была… Ну поругаемся когда — не без того… Была бы она живая, пусть бы ругалась, я ей и слова бы не ответил… Вот ты как-то говорил, что все на ниточке держится: и душа человека, и жизнь его, и луна… — обратился он к своему другу, — так оно и есть, Тэранго — все на ниточке… — закончил Галактион и выбросил потухший окурок, плюнул громко в снег не то с расстройства, вызванного воспоминаниями, не то сплюнул горечь после выкуренного табака.

Уже взявшись за ручку двери, вдруг спросил:

— Ты очки-то хоть купил?

— Купил… Двое, — Тэранго хотелось подчеркнуть свою практичность, что не зря мотался в такую даль.

Галактион зашел в избу.

Акулина повернула лицо к Тэранго.

— И наше счастье тоже на тонкой ниточке? — спросила она тихим голосом.

— Да, Акулина, все на свете на тонком держится.

Еще плотнее прижалась Акулина к Тэранго. Помолчали.

— Я был в Нижневартовске, — продолжил Тэранго, — и удивился, что там люди этого не понимают. Так живут, будто все у них кожаными ремнями связано, будто каждому человеку боги по несколько жизней дали, будто им кто-то новую землю пообещал. Как слепые живут, как глухие, как безумные. Не догадываются даже, как близко к краю подошли…

— Страшно же так жить, — прошептала Акулина, еще сильнее прижавшись к Тэранго.

— Страшно, но они не ведают никакого страха ни перед духами земли своей, ни перед будущим своим и детей своих; они законов простых человеческих не почитают… а может, и нет у них никаких законов?

XIII

Подыскать логическое объяснение свершившемуся вчера срыву было не сложнее, чем две недели назад, когда он так же напился «с психу», — как и всем таким срывам каждые две недели, случающимся у Василия на протяжении последнего года. Еще пару лет назад все было не так безобразно и штатный механик Василий… успевал пропиться в выходные. Пары дней ему хватало, чтобы привести нервы в порядок, как обычно оправдывался он. И причину Василий указал ту же, как, впрочем, обычно в последнее время. Сергей смотрел на своего товарища скорее не осуждающе, а с грустью, прочно поселившейся в душе. Ему и хотелось войти в положение, понять, принять, разделить раздирающее душу друга его вьетнамское прошлое, но здесь не Вьетнам, здесь суровая тайга, мороз под тридцать, а работы непочатый край. И многое замыкалось на Василии — незаменимом водителе «газушки» и трактора, механике от Бога, как говорили меж собой геологи не только в их партии. Но реальность такова, что до нового года нужно выйти к реке Пур. Не просто выйти, а провести необходимые исследования, составить карту, натоптать зимник для тяжелой техники… Да, им обещали подмогу, но начинать-то нужно: свою работу необходимо сделать. Ко времени прибытия нового десанта должно промерзнуть протоптанное болото. Василий пил чай, громко прихлебывая. Кружку он держал двумя руками, погашая «крупнокалиберную» дрожь, как любил подтрунивать над другом Дамир. Оторвав глаза от парящей кружки, Василий долгим и жалостливым взглядом уставился на Сергея. Уловив этот полный тревоги, боли и вместе с тем зарождающейся надежды взгляд, Сергей покачал головой.

— Нет-нет, мой дорогой друг: никакого похмелья. У нас сегодня много работы, — сказал Сергей твердо, но, видимо, не настолько, чтобы убедить Василия.

— Так я про то же. Я чуток поправлюсь и буду готов на новые трудовые подвиги, — голос Василия к концу фразы приобрел оптимистические нотки.

— Каши лучше поешь с тушенкой — может, и полегчает, — Дамир подсел к столу с алюминиевой тарелкой, наполненной до краев гречневой кашей с тушенкой.

— Не