На тонкой ниточке луна… - Валерий Леонидович Михайловский
— Возьми, — согласился Сергей.
Объяснение того, что состояние Василия так резко сменилось от полной прострации до того, что наблюдалось теперь, было вроде бы на поверхности: опохмелился. «Но заначка-то — в бараке, — подумал Сергей, наблюдая, как Василий одевался, — а значит, больше добавить он не сможет». И такая мысль вселила в начальника этого небольшого мужского коллектива если не уверенность, то, во всяком случае, — зарождающийся оптимизм.
— Дамир, поедешь с Василием, — коротко произнес Сергей.
— А связь? — спросил Дамир. — Я не против — прошвырнусь с Васькой, но тебе же нужно связаться с конторой.
Связь по рации на таком расстоянии не брала, и тут как нельзя кстати оказалось увлечение Дамира радиолюбительством. Быть может, если бы речь шла о чем-то другом, то Сергей отложил бы, выкрутился, но связь сегодня, после праздника, отменить нельзя: в конторе ждали доклада, а Василий ждал новых распоряжений, указаний — планы менялись часто.
— Да я сам смотаюсь, — произнес твердо Василий. — Мне маршрут знаком. Там плутануть негде, Серега, — убеждал он начальника. И тот согласился.
— Ладно, давай сам. Значит, так: от барака идешь на гриву, ее будет видно с болота, там вправо вдоль нее три километра до острой оконечности, — еще раз проинструктировал Сергей подчиненного. Он критично окинул взглядом уже одевшегося Василия. — Смотри по местности, выбирай места поплотнее. Ну что я тебя учу — первый зимник, что ли, топчем?
…Как показалось Василию, в голове просветлело, прояснилось; озаряясь яркими вспышками воспоминаний, сознание вытеснило этот рев мотора, это замерзшее окошко машины, сузившееся до небольшого пятачка в середине. Всплыли воспоминания о детстве, и воспоминание пришло не самое светлое. Вот он уже который раз примеряет справленный мамой к школе костюм. Хоть и перешитый он со старого папиного костюма, но никогда у него не было такой красивой одежды. Ему завтра в первый класс. Мама радуется, поправляя, одергивая полы пиджака.
Она делает пару шагов назад, поворачивая голову набок, улыбается, приговаривая:
— Вот какой ты у меня уже большой. Мужичок! Нравится? — глаза мамы лучатся счастьем.
— Да, — несмело отвечает Вася.
Стучат в дверь… Никогда не забудет он этого зловещего стука. Это почтальонша принесла похоронку. Помнит Василий опущенную голову тети Клавы. Он хорошо знал почтальоншу, маму друга Кольки. Но почему она плачет, почему дрожит ее рука, подающая конверт маме? Почему мама тяжело садится на табуретку, наскоро подставленную бабушкой… Мамина рука, повисшая ниже сиденья… Выпавшая из руки бумажка на полу… Он не сразу понял, что в их дом пришла большая беда, он не сразу понял, что потерял папку…
Мать не то что про школу забыла — она вообще замолчала, совсем немой сделалась, и даже взгляд изменился — стал пустым и пугающим. Василий боялся, что сойдет с ума мамка; что тогда делать, куда деваться ему, что будет с младшей сестричкой? А в поселке, где он жил, случались уже такие истории, и руки на себя накладывали молодые вдовы, и такое бывало. Так что какое-то время Василий, сжавшись в комочек, ждал, когда закончится это молчание, когда мама заговорит. Пришла на помощь учительница, раньше в поселке она не жила. Говорили, что она из Ленинграда. Она часто приходила к ним, помогая делать уроки, пытаясь разговорить маму. Отошло со временем от сердца, видимо, горе, заговорила мама, и помнит Васютка (так звала его мама), как плакал он, прижавшись к маминой груди, от этой щемящей радости, что мама в «ум вошла». Так сказала соседка, перекрестившись. С той поры мама начала молиться, и иконка откуда-то взялась. И даже учительница не попрекала маму в том, что молилась, а, наоборот, говорила: «Бог поможет…» И Бог помогал, жили потихоньку…
Василий потянул на себя рычаг, остановил машину. Достал из-за сиденья завернутую в грязную ветошь бутылку, налил в кружку спирта, запил водой, принесенной за пазухой; там же прятал банку тушенки и краюху хлеба. Зажевывая черствым хлебом, начал торопливо вскрывать тушенку охотничьим ножом. Острый нож разрезал тонкую металлическую крышку легко, без зазубрин. Именно на это обратил он внимание. «Вот и матушки уже нет, — вздохнул Василий. — Никого нет: ни братьев, ни сестер… Один я, один на всем свете…» Тут вспомнились жена и доченька, которой недавно исполнилось шесть лет. Обычно он гнал от себя эти воспоминания — все так живо, все так больно. Уже год, как «разошлись характерами» с благоверной. Василий еще плеснул на донышко горячительной жидкости, посмотрев в видавшую виды кружку, буркнул: «Из-за нее, проклятой…» Выпил залпом, одним глотком.
Впереди разлеглось в разные стороны болото белой пустыней. Василий наметил ориентир — высокий кедр на видневшейся вдали гриве; и машина, легко подминая еще не слежавшийся рыхлый снег, двинулась вперед. Двигатель громко рычал, но работал ритмично, без сбоев. Голова налилась моторным гулом, Василий достал наушники, хотел надеть их, сняв резким движением мохнатую шапку. Но передумал и швырнул наушники за спинку сиденья. В кабине было тепло, сознание уходило в прошлое. Гул мотора, казалось, приглушился, глаза не теряли ориентира, машина послушно следовала заданным курсом. В окнах мелькали редкие низкорослые сосны, но чаще встречались темные сосновые стволы, высохшие на корню. «Как кресты на кладбище», — промелькнуло в голове.
Вдруг всплыло в памяти вьетнамское прошлое, когда они с подразделением «химиков» обследовали выжженные американскими вояками деревни, отравленные химией джунгли. Пожухшие, пожелтевшие листья пальм, каких-то неведомых ему растений, и земля, устланная желтогрязной травой. Все вокруг желтое, коричневое, черное — других цветов нет. И запах тоже один — запах разлагающихся трупов. Сожженные до тла жилища крестьян, обугленные трупы везде: и у порога жилищ, и просто на желтом, запятнанном какими-то нечистотами песке. Его тогда стошнило: ни противогаз, ни специальные респираторные маски запах не убивали. И жара, духота такая, что терпеть было невмочь: в костюме химзащиты в ступнях хлюпала вода, пить хотелось постоянно. «Химики» работали быстро, но водителю БМП Василию казалось, что время тянется так медленно, как никогда в жизни. Зачем понадобилось американцам, живущим на другом континенте, убивать простых крестьян в глуши этих джунглей, выжигать химией джунгли со всей водившейся там живностью? Задавался вопросом Василий тогда, вдыхая зловонный, нагретый до кипения воздух; и сейчас не находился на него ответ. Недавно прочитал в газетах, что заключен мир между американцами и Вьетнамом. Наконец-то!
Удивило то, что американскому госсекретарю Киссинджеру прочат премию мира за то, что подписал от имени Соединенных Штатов Америки мирный договор с Вьетнамом. Вот
