Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

Таким невыразимым горем,

Свежо и остро пахло морем —

Лежали устрицы во льду.

Он помнит, что прохожие поглядывали на них с интересом.

И еще... Огромный дом отца в Варшаве, дом, где только его детская комната была больше, чем весь вонючий флигель, в коем он нынче вынужден проживать, французская бонна, тонкое постельное белье, пуховое одеяльце, ночной халатик и туфельки для дома — все это сказочный мир, похожий на сон.

Сколько ему тогда было лет? Нет, не больше, чем этому маленькому беспородному выродку, который спит, свернувшись калачиком, и вздрагивает во сне, как кутенок. В жилах этого мальчишки течет не чисто польская кровь.

Мальчишка во сне заворочался и подтянул коленки, украшенные звездочками болячек, поближе к груди, и эти детские ножки, которые спокойно и без всяких усилий можно вывернуть, как у вареного цыпленка, тоже ненавистны ему.

Откинувшись к стенке с грязными пятнами на рваных обоях, портной зажмурил глаза, вызывая вновь лучезарный сон своего детства, но вместо этого в глазах замелькали нары этапной тюрьмы, клыкастые морды сторожевых собак и свои собственные ноги, обмороженные до потери всякой чувствительности.

Кто бы узнал теперь в этом, давно живущем под чужим именем портняжке, былого красавца и вольнодумца? Будучи дважды вышибленным из высшего коммерческого училища за участие в студенческих волнениях, он вдруг вообразил себя профессиональным революционером, не очень, впрочем, представляющим цели и задачи революции. У него была одна цель — быть впереди и лучше всех. Ему нравилось выступать на сходках, призывать и любоваться тем, что его слушают. Он думал, что его тотчас же за ораторские способности и прекрасную пышную шевелюру пригласят к руководству, и тогда останется только не прозевать, когда начнется дележка наиболее высоких постов. К сожалению, его наставниками были люди, как и он, не понимающие народных интересов любой революции. Поэтому он на собраниях побаивался немногословных и сердитых ровесников — представителей низших сословий. Ему больше нравились пылкие барышни, с которыми приятно было поспорить о выдуманном Платоном мире вечных и неизменных идей.

Обычно такие споры кончались его скорой победой над барышнями во всех смыслах.

Позже, сочтя себя за деятеля вполне сформировавшегося, он обоготворял то Прудона, то Бакунина и ратовал за отрицание государства, от которого вскоре и пострадал.

Папенька, сходивший с ума от юношеских увлечений экспансивного сыночка, переплатил адвокатам, адвокаты перестарались, и сынок угодил, вместо нелюбимой мамой Польши, в нелюбимую папой Россию, в двухгодичную ссылку. В ссылке он испытал нечто подобное автору «Записок из мертвого дома». Именно тот «народ», за счастье которого он ратовал и ни нужд, ни истинных чаяний которого не знал, помыкал им, обращался крайне грубо, а то и издевательски. Позже он повторит путь многих выслужившихся перед тюремным начальством — раз и навсегда охладеет к политике. Во второй раз красавец и краснобай пошел по этапу уже за крупное мошенничество.

Здесь, еще в царской уголовке, он прошел ускоренный, но полный курс необходимых наук, здесь же завязались необходимые знакомства и непреходящие связи. Увлеченный смолоду теориями Прудона, он уже не повторял его утверждения, что «собственность есть кража», он целиком стоял за собственность и именно тот ее вид, который принадлежал бы ему безраздельно. Он вполне был готов отбыть в Польшу под старое, надежное крыло папаши, но помешала Февральская революция.

... Когда Гошка проснулся, солнце уже светило, но если бы вспыхнули два солнца, ни один из лучей не попал бы в мрачный простенок.

Вспомнив свои ночные приключения, мальчишка заканючил и запросился домой, но Мишель успокоил Гошку:

— Дом рядом, еще рано. Ты лучше честно признайся, зачем тебя носило ночью по городу?

Гошка честно и теперь уже толково признался, зачем он пробирался к кремлевской башне и как попал в бильярдную.

Портной слушал настороженно, но, убежденный ребячьей непосредственностью и фантазиями, отпустил его.

— Иди, раз мать ждет, но не говори, что ночевал у меня. Святая ложь лучше корыстной правды.

Когда мама собирается на работу, к ней лучше не соваться. Наскоро объяснив, где стоит еда, что надо сделать за день и как надо обращаться с керосинкой, она начала причесываться, торопясь на свои полторы службы.

— Ништяк, у меня не закоптит, я эти керосинки знаю. Я им покажу, как коптить, — утешал ее Гошка и, страшно довольный, что все обошлось хорошо и мать уверена, что он был у бабушки, начал напевать только что подхваченную на базаре новинку: «Мама-штруха, вспомни свово сына, третий год, как я гнию в Кеми...»

Услышав уже на пороге этот вопль души, мама всплеснула руками и в который раз принялась объяснять сыну пагубный смысл подобных песен, просить, чтобы он ни в коем случае не шлялся по базарам и пристаням, не водился со шпаной и играл только с Наташей.

И в который раз сын поклялся, что он будет водить с Наташкой хороводы, и распевать «Трусишка-зайка серенький под елочкой лежал».

Оставшись один, Гошка сообразил, что для того, чтобы зажечь керосинку, хватит и одной спички. Значит, у остальных можно соскоблить головки, туго набить серу в большой амбарный ключ. Привязать к ключу ниткой гвоздь, всунуть гвоздь в ключ и трахнуть, держа в руках нитку, гвоздем по стене... Бах! Великолепно, как ружье трахнуло. Где бы еще коробки две спичек раздобыть? И, напевая на тот же мотив: «Как живет селенская малина, напиши, старуха, не темни», Гошка решает, что, конечно, же, его новый друг не откажет ему в таком пустяке.

Портной сегодня в духе.

— Дядя, дайте мне в долг коробку спичек. Мама даст мне на трамвай, а я пойду пешком, а на деньги куплю много спичек и отдам вам.

— А, это ты, пухляночка? Ну как, не досталось тебе от мамы? Нет? Ну и хорошо. А зачем тебе спички? Ах, вот так: трах-бабах, хрясть и вдребезги... Это плохо. Ключ-то может разорваться от серы. Вышибет тебе глаза. Плохо жить без глаз. Нет, с взрывами шутить не надо. Риск — это хорошо, но только ради большой цели, а это — глупая забава.

— А я возьму у звонаря церковный ключ, он здоровенный, прочный и внутри пустой. Его и пятью коробками не разорвешь. И мы вдвоем его как трахнем.

Странно смеется портной, похоже, что его душит кашель, но беззвучный, сдерживаемый и свистящий кашель.

— Вдвоем, говоришь? Так нам вдвоем и достанется от твоей мамы. Лучше я куплю тебе пугач и пробки. Хочешь получить пугач? Как настоящий наган?

— Хочу! — прошептал Гошка, замирая от