Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

Два аптечных окна выходили на разные улицы, а дверь находилась на угловом срезе. Над дверью вывеска: символическая змея, обвив чашу, размышляет, выпить отраву из нее или не стоит. В окнах трансгляусы, один с оранжевой жидкостью, другой — с разведенным купоросом. Эти большие стеклянные баллоны — предмет постоянных Гошкиных раздумий. Ночью, когда окна освещены, угол напоминает голову какой-то птицы со светящимися глазами. Один голубой, другой оранжевый. К чему бы это? И вообще, запулить бы по ним из рогатки гайкой. Звон стекла, цветные брызги, переполох — право, заманчиво.

И вдруг — новость! У аптеки, где всегда сидела нищенка Барыня Лукерья, в порядке санитарной пропаганды поставили целый комплекс аттракционов. Владелец этих богатств вежливо попросил нищенку уступить свое насиженное место. Слепая сначала не поняла, о чем идет речь, но узнав, что ее прогоняют, прошептала: «Спаси господь», и покорно перекочевала на солнцепек, уступив место в тени энергичному работнику санитарной пропаганды.

А было чему порадоваться: за пятак — сто удовольствий. Дунешь в трубку, подскочит какая-то никелированная банка, и ты узнаешь объем своих легких. Трахнут полосатой рейкой по голове — определят с точностью до сантиметра твой рост. Дадут пружинный силомер, и он покажет силу в кистях рук. Мало того — всегда можешь взвеситься на белой площадке медицинских весов.

Первые две ночи они спокойно переночевали на улице, прикованные почти символической цепочкой, а после того, как какой-то хулиган надругался над ними, весы стали на ночь убирать.

— Что, что он, мерзавец, сделал? Он сделал именно то, о чем вы думали, — возмущенно объяснял добросовестный служащий медсанпроса, затаскивая весы в аптеку.

На следующее утро он опять пугал жизнерадостным голосом прохожих: «Как, вы еще не знаете объема ваших легких? Какой стыд! Идите сюда сейчас же, и вы узнаете все о вашем здоровье!»

Как только стражу здоровья попадался доверчивый клиент, он обрушивал на него все свое красноречие: «Замечу вам попутно, что царь Соломон, царь Александр Первый и легендарный обжора Гелиогабл были одного роста, но не одного веса. Почему? Давайте измерим ваш рост, пятак — не деньги в наше время... Дело и в том, что Соломон был работник умственного труда, а Гелиогабл — бездельник. Иное дело Наполеон. Это был военный человек, он много находился в походах, но сохранил пропорции веса и роста. Прошу на весы! И сейчас мы все узнаем о ваших пропорциях...»

Если на весы осторожно, как на молодой лед, наступала семипудовая торговка семечками, служка ахал и орал как на пожаре:

— Куда она полезла? Ты мне разрушишь измерительный прибор! Удрюпалась! Смотрите на нее! Это же не паром, не ломовая телега. Соступи обратно сейчас же!

Торговка смущенно пыталась оправдаться:

— А зашем зазываешь?

— Нет, любуйтесь на нее! Я ее зазывал? И любой, и каждый скажет, что всякая скифская баба легче тебя. Так все те бабы из камня, а ты — из прокисшей опары.

Случались и курьезы. Однажды к весам подошел инженер Босняцкий. Он всегда был одет с роскошной небрежностью человека, знавшего толк и цену дорогим вещам и наплевавшего на них раз и навсегда. На белоснежной сорочке могло красоваться рубиновое пятно от вина. Он был постоянно полупьян, но пробор в прическе был всегда ровным. Дорогие, изящные запонки выглядывали из-под замусоленных, обтертых бильярдным сукном манжет. В остывших, потерявших всякий интерес к окружающему миру глазах не было ничего, кроме желчной иронии. Босняцкого побаивались не только все бильярдисты и преферансисты города, но и «щипачи-карманники», с вожделением посматривающие на его запонки. Он ходил с тяжелой, длинной тростью и владел ей как рапирой. Этой тростью он указывал молча извозчику, куда ехать, прокладывал путь в толпе и даже играл в бильярд. На глазах всей толпы он однажды жестоко избил тростью двух здоровых парней, позарившихся на его запонки.

Увидев деятеля санпроса, Босняцкий остановился и долго разглядывал его, потом спросил предельно вежливо:

— Простите, за что и когда вы сосланы в этот город?

— Мой бог, какое это имеет отношение к пропорциям веса и роста клиентов, которых я скромно обслуживаю?

— Пропорции оставьте на мою долю, — усмехнулся инженер. — В этом я смыслю побольше, но мне помнится, что вы до революции стояли не здесь и не у таких весов?

— Ах, какой прозорливый господин! Да, я стоял у ювелирных весов, так что из этого? Вы, очевидно, тоже работали в более солидном учреждении, а не в коммунхозе или хозкоммуне, или как там еще?

— Тише, — мрачно прошептал Босняцкий, — наша фирма жизней не страхует.

— Что вы меня пугаете? Что вы ко мне привязались? Идите и показывайте ваши фокусы со счетом в уме малограмотным совслужащим. Может, я умею считать в уме не хуже вашего, так я не торгую этим на дешевых концертах.

Босняцкий нажал тростью на площадку весов с такой силой, что заныли и зазвенели какие-то пружины.

— Щадя вашу старость, я не дам вам по шее спустя пятнадцать лет после того, как вы мне всучили кулон не той пробы.

— Какой кулон? Какие пятнадцать лет?

— Тихо, — опять повторил Босняцкий, — ваши внуки будут делать подпольные аборты или вставлять зубы сомнительной пробы, но никогда не пополнят таблицы Менделеева — это раз! Два — они никогда не отмоются от стыда за то, какими средствами наживал свой первоначальный капитал их дедушка.

Служащий медсанпроса с презрением смотрел вслед инженеру. Потом плюнул и сказал насмешливо:

— Ха! Какой пророк! Пусть твои внуки издохнут на той периодической таблице. Подумаешь, кулон! Я бы пять настоящих отдал, чтобы больше не видеть твоей морды.

Вскоре пункт медсанпроса был ликвидирован, плакаты ободрали, и Барыня Лукерья опять сидела в холодке, возле ступенек аптеки. А добрый служащий объявился во вновь открытом магазине «ТЭЖЭ». Не каждый Гошкин ровесник сумеет теперь расшифровать эти загадочные парфюмерные буквы, которые всего-то и обозначали: «Трест Жирпром», но частушка, появившаяся в связи с этим, запомнилась: «На щеках ТЭЖЭ, на губах ТЭЖЭ, на бровях ТЭЖЭ, а целовать где же?»

Однако и здесь дело не пошло или, точнее, пошло, но было пресечено первой же ревизией, и вскоре знакомый, повесив на себя сумку трамвайного кондуктора, бодро извещал:

— Улица по имени незабвенного народовольца Желябова, а бившие Агарянские ряды.

Что касается Босняцкого, он долго оставался фигурой одиозной, будившей среди обывателей немалое любопытство своими способностями. Природа иногда любит пошутить и награждает одну натуру множеством «талантов», из коих ни один в конце концов не приносит урожая. Босняцкий вовсе не относился к таким натурам. Это был