Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

Не диво ли, право, — белый всадник на белом коне? Насчет первородства благородных кровей арабского скакуна утверждать рискованно. Вполне возможно, что этот не ахти какой красавец-конь в обычные дни исполнял более скромную должность в гужевом обозе, влача за собой телегу с мусором. Ныне он, с расчесанной гривой и украшенный лентами, выглядел выходцем из древнего мифа. И всадник в белой чалме и в белом балахоне с кинжалом в руке, устремленной к небу, — живой символ неумирающей веры. Надо было забежать вперед, своими глазами «позырить» и убедиться, что не краска, а настоящая кровь от кинжальных порезов струится на лбу и щеках всадника. Кровь человеческая капает на белый балахон.

И в глазах всадника безумный огонь неотомщенной крови. И взор этот, как солнца луч, как стрела, устремлен в неведомую даль небес, к пророку. Пророк должен видеть, обязан видеть своих неразумных детей, обративших к нему взоры, и должен услышать их молитвы.

За всадником обнаженные по пояс молодые, но в большинстве старые люди шли по центру улицы и заунывно пели мусульманские молитвы. Пусть сам пророк слышит, как чтут его слуги Мухарем — первые десять дней лунного года. Время от времени заводила кричал что-то гортанное и страшное по смыслу, и тогда толпа падала на колени и принималась вопить, рыдать и взывать к аллаху, рассказывая ему о своих обидах, страданиях и несправедливости. И зловещими аккордами в этом спектакле раздавались возгласы: «Шах Хусейн! Вай Хусейн!»

А ведь и вышел-то этот обряд из средневековья, когда случилась великая резня, которую все же в истории именуют битвой при Кербеле. Молитвенные заклинания сменялись воплями и сочувственными криками зрителей. Пусть все знают, как чтут персияне память Хусейна — сына халифа Али, погибшего в той далекой битве при Кербеле. И, отправляясь в дальнейшее шествие, мусульмане шиитского толка принимались лупить самих себя по обнаженным плечам и спинам. Они хлестали себя кнутами из цепей, а за неимением таковых просто проводом «Гуппер», о котором ни Хусейн, ни папаша Али, ни сам аллах не имели представления. И цепи с мелкими звеньями, снятые с калиток и собачьих будок, терзали тело не на шутку. Кровавые ссадины и полосы были лучшим доказательством правоверности. По спинам и волосатым грудям струилась кровь, страшные глаза фанатиков пугали не только мальчишек, но и взрослых. Сами страдальцы обязаны были терпеть эту пытку молча, зато как вопили свидетели, нищие, юродивые и вся толпа, сопровождавшая это потрясающее по бессмысленной жестокости зрелище.

Многострадальный убиенный Хусейн должен был заметить этот огонь в глазах своих потомков и крякнуть, потирая от удовольствия руки: как-никак это ради него шествует толпа. Во имя веры и правоты ее льется кровь, творится насилие над плотью, ради нее — все страдания и муки.

Вопли, гвалт, проклятья, молитвы, ругань и гавканье бродячих собак — все сливалось в единый рев. И когда Гошку кто-то из персиан походя стеганул веревкой, дабы он не крутился под ногами, то и он внес свою лепту в этот многоголосый рев — взвыл на высокой ноте. Веревка опоясала его полукружьем, и тотчас же на спине и на груди под рубахой вспух очень красивый и впечатляющий рубец, а ухо налилось кровью и заметно потяжелело. Так тебе и надо, православному, не лезь к чужому костру ислама.

Облизываясь и поскуливая, Гошка отстал от толпы и через Татарский пешеходный мост направился восвояси. Получив массу удовольствий и оплатив за это посильно, он вдруг вспомнил о керосинке, молоке, маминых наставлениях и перешел с иноходи на крупный галоп.

Теперь я и сам отношусь с недоверием к подобным воспоминаниям. Ужель такое было возможно спустя двенадцать лет после установления народной власти? Во времена агитбригад, красных юрт, красных кибиток и уголков, во время воинствующих безбожников и повальных, как мор, лекций, бесед и докладов на тему, что бога нет, а правда есть. В дни, когда молодая власть решала куда как более сложные задачи, чем наведение порядка в городе. Усомнившись в достоверности мальчишеских впечатлений, я обращаюсь к старшим свидетелям. Но именно об этом времени писала газета «Правда» про город, где прошло детство Гошки.

«Наш рабочий класс добился вынужденного признания величайших капиталистических государств. Самые надменные враги советских пролетариев, скрепя сердце, признали непоколебимую твердость этого стойкого племени, его таланты и творчество к управлению, его неисчерпаемые силы...»

И далее, давая живописную картину самого города, газета с достойной осведомленностью очевидца замечала: «Не свой и не чужой азиатский порт в устье европейской реки, ошибкой выдвинутый не на том берегу самого странного в мире озера-моря город-вопрос, город-спор, город — недосказанное слово, город — непонятное решение. Ему бы быть второй Одессой, восточной Пальмирой, а он окаменел в скучном недоумении, принять чей цвет: сизую сталь низвергающейся русской реки, персидскую голубизну Хвалынского моря, желтую тоску калмыцких песков, убогую пестрядь татарской орды?»

Много лет минуло, но такое не забывается.

Это было время, когда Маяковский заявил на всю страну: «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо!» И как штыком писал строки, приведенные выше, корреспондент «Правды» Михаил Кольцов. «Убогую пестрядь татарской орды» застал Гошка в детстве во многих проявлениях: «Спор не решен. Солнце сушит противоречия, революция перечеркнула их красной вывеской. Русские бородачи дремлют в татарских кумыснях, калмыки дружно с татарами тянут пльзеньское пиво, персы пьют сельтерскую воду, на черной бирже все четыре нации, дополненные всесущими евреями, со стройным шумом устанавливают неписаный закон нового валютного обращения».

Нет, не во сне приснился Гошке этот день, он явствовал, он был и сохранился в памяти не соринкой, а крепкой затесью, зарубкой навсегда.

Ухо горит и весит уже с кирпич, рубец пылает и саднит отчаянно от легкого прикосновения тоненькой рубашки — беда ли все это? Господи, воля твоя, почему ты постоянно напоминаешь о скорбной истине — беда одна не ходит? Молоко выкипело, раскаленная кастрюля воняет, как жаровня с грешниками в преисподней, керосинка коптит так, что и окон в комнате не видно. Взвыл малый громче, чем от удара веревкой. Обжигая руки, он потушил керосинку и, ничего не видя и не соображая в дыму и копоти, додумался вылить в выгоревшую дочерна пустую кастрюлю ковшик воды. Кастрюля ахнула и изрыгнула из себя клуб пара. И, совсем уже ошпаренный, кинулся Гошка к окну, распахнул его и, размазывая по роже слезы и сажу, воздал еще вопль во славу Хусейна — сына халифа Али.

В детской душе много места для вопросов, сомнений, исканий, но более того — для обид. За доверчивость, за упрямство, за любопытство, за отсутствие житейского опыта — за все грядет