Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
— Мам, я больше не буду...
— Я не хочу тебя ни видеть, ни слышать. Уходи куда хочешь.
Вот ведь какая постановка вопроса: иди куда хочешь. А то Гошке пойти некуда? А ведь не пойдешь, не кинешься, как утром: «Аттанда! Срываемся зырить!» Собственно, можно бы и сходить по самым неотложным заботам. Никто не закричит вдогонку — вернись! Но ноги не идут, и все дела не милы, пока мама плачет. А может, это и есть совесть, когда говорят: возьми, а ты не берешь? Разрешают идти, а ты не идешь. Эх, жизнь! Сплошной шахсей-вахсей.
— Ну ты чего, Лександра Михайловна, реву-то ревешь? Пошто зазря терзаешься? Сама выпороть его не можешь, Митрича мово попроси. Он завсегда с удовольствием. Да и пороть его не след, ить не фулиган какой, а озорник.
Мягко как, распевно и успокаивающе звучит голос бабушки Маши. И даже забавное произношение слова «озорник» с ударением на второе «о» выходит ласково и необидно.
— С меня, со старой дуры, спрос. Нина-то Петровна на базар с Наташенькой ушли, а я недоглядела, как он, пострел, утетенил. Сказывают, они носились на персидский шухсей смотреть. Это все Юрка Покровский заводила. Такой охмыстыш. Старше ведь, а нет того в башке сознания, чтобы придержать малого, не таскать за собой...
Нет, если на свете и есть совесть, то это — бабушка Маша. Недаром к ней даже дедка Илька с почтением относится, а родной супруг Митрич побаивается. Всему двору бабушка Маша Васильевна и советчица, и помощница, и укор, и всепрощение. Удивительная старуха.
Сцепятся парни и мужики, играющие в орлянку за церковью, в ревущий клубок, и все от этой драки врассыпную. А она ковыляет. Страх смотреть на разбитые морды, на потерявших рассудок бугаев, готовых выхватить отточенные шпигорья, кастеты, рукоятки, воющих по-собачьи, а она их растаскивает и увещевает: «Еще чего удумали, дурачье. За ножи хвататься. Кулаков вам мало. Отдай складень! Отдай, сказываю, не врага — свою же судьбу пырнешь. И не намахивайся, дерьмо собачье, я те намахнусь. Кто тебя, золотушного, вынянчил, кто тебя от ментов спасал?» И хоть бы пальцем кто ее тронул, только горланят: «Мать, уйди ради бога, задену ненароком». А она свое поет: «Я те задену... Я те задену, сопляк...» И — раз по роже его, раз, другой...
Бога Гошка не видел, а совесть должна быть как бабушка Маша. Теперь уж мама не одна плачет. Обе заливаются. И кто кого утешает, — не поймешь.
— Эко, велико дело, керосинка накоптила! Будя, будя бога гневить, Лександра, какой он шпана. Успокойся.
Вечером покаявшийся и прощенный Гошка вертелся на постели, норовя не задеть ухом подушку. Малость побеседовал с одноногим плюшевым медвежонком, облезлым и много претерпевшим, и незаметно заснул. Белый конь с белым всадником мчится на него. Какие-то невидимые люди вопят и предупреждают Гошку. Он хочет убежать, а ноги не идут, будто совесть появилась. И вот уже кинжал коснулся его груди, где под малиновым рубцом трепещет сердце, как обезглавленная голубиная тушка. Страшен кинжал, страшны капли крови.
Сейчас произойдет что-то ужасное, но откуда-то берется бабушка Маша, она бесстрашно хватает коня за гриву и пытается вырвать кинжал у всадника. Хлещет его по щекам маленькой, сухонькой, морщинистой ладошкой и сердито приговаривает: «Отдай ножик, дурачина. Не врага — себя пырнешь, свою же судьбу загубишь. Отдай, кому сказано...»
ЧИМ-ЧИМ — ПОПУТНЫЙ ВЕТЕР
1
Напрягая память, загоняя всего себя назад, в прошлое, не всегда удается полностью восстановить какие-то малые, несущественные детали, пустяки, подробности, по которым можно было бы полнее восстановить обстановку тех лет. Слишком много прошло зим и лет, много раз принималась задувать пыльная чамра — замела, засыпала она не только мелочишки, но и многих людей, повстречавшихся на пути. А если воспарить над всем, и над чамрой тоже, и осмыслить не частности, а сущность того бытия? Чепуха! Тогда увидишь точки, а не людей, схемы, а не события и не движения мальчишеской души, а равнодушное эхо прошлого — запляшут молчаливые тени на стене, как в немом кино.
Нет, тот вечер — вот он, как на ладони. И память выхватывает из темноты желтый свет керосинового фонаря у ворот, лица, прозвища и даже пачку папирос, которую широким жестом открыл Чирик. К пачке сейчас же потянулись татуированная лапа Ворона, сухая и грязная лапка Женьки Бадсита с отрубленным пальцем. И Гошка туда же, и сейчас же получил тумака: ты не лезь, тебе рано. А Тайке — пожалуйста, ей можно. Тайка уже постукивает кокетливо папиросину, выколачивая из нее табачную пыль. И ноготок этот — мета. Он накрашен красным суриком, которым кроют корпуса судов перед окраской. Кровавый ноготок с черным от грязи под ним мысиком. Все ногти обгрызены коротко, а этот накрашен и даже подровнен ножницами. Знай наших — маникюр!
Тайка-лярва — единственная девчонка в этой разновозрастной мужской компании, где старший — угрюмый Ворон, а младший — Гошка. И эта, своя в доску, Тайка-лярва на равных со всеми пьет, курит, матерится и перебрасывает обтрепанные ошмотья картишек. Лярва — первая сказка из Гошкиного детства, первая любовь. Но не его к ней, а ее к нему. А почему, собственно, лярва? Может, Тая, Таечка, Таисия, как вас там, Николаевна? Девочка с глазами красивой куклы, с бешеными, плачущими, молящими, ненавидящими глазами. Шестнадцатилетняя женщина, которая успела всю эту шарагу, шайку заманить поодиночке, а то и по двое сразу в свою конуру и научить там такому, что старый вор, знаток и адвокат блатных «законов» Ворон выскакивал от нее с перепуганной рожей.
Несколько позже, увидев фильм «Заключенные», снятый по пьесе Погодина «Аристократы», и услышав, как артистка Якунина, игравшая роль Соньки Золотой Ручки, запоет знакомые с детства слова: «Я совсем ведь еще молодая, а душе моей тысяча лет...», Гошка вздрогнет и не поверит артистке, вспомнив, как эту песню пела Тайка. Ну что артистка? Дама лет за тридцать, загримированная, выучившая назубок свой текст и даже поближе познакомившаяся с «натурой» — с такими, как Тайка; она хорошо сыграла свою роль.
А Тайка не играла — жила. Она и пела-то с зажмуренными глазами, почти не разжимая зубов. Трудно представить себе, как можно было в этом полухрипе, полурыданье пьяной, накурившейся до одури девчушки разобрать слова. Чирик смолк, стащив со своей рожи вечную загадочную улыбку артиста и притворщика, Ворон отвел глаза от Тайкиных коленок и втянулся в тень, поближе к забору. Бадсит играл желваками на скулах и скрипел зубами, обреченно мотал несчастной бакшой Горка-Смрад, другие умолкли.
