Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
Да, вроде, нет. Не вру. Не своей памяти, а стенограмме и магнитофонной ленте доверяюсь. Включу, послушаю его рассказ, набежавшую слезу смахну и опять пересказываю, что им завещано. Очень благодарен я этому человеку и за жизнь его многотрудную, и за те вечера, что посвятил он мне, рассказывая в мельчайших подробностях о сплаве плотов.
Звали его Леонид Афанасьевич Шимиков, и знал его не один я, а множество людей, начиная от министра и кончая мальчишками-курсантами речного училища. Схоронили его в марте 1981 года. А за год до этого попросил я его повторить, «прорепетировать», продублировать весь сплавной рейс от Козьмодемьянска до бывшей Бураковской лесопилки. А делали мы так: я рассказывал ему, что запомнил мальчишкой, а он слушал. Потом ворчал, поправлял меня, подсказывал, правильно произносил все термины и команды, а то и рукой махал — вранье, выкидывай, это ты в плохих книжках начитался. Это не по-нашенски сказано, не по-волжски.
Вот это был мне редактор, это был урок. О капитане Л. А. Шимикове я расскажу немного позже, но так вот случилось, что первым капитаном «Производственника» был он, и ему ли было подозревать, что на плоту плыл с родным дядькой некий сопливый летописец, который так много лет спустя придет к нему на суд строгий со своей летописью.
И фамилию лоцмана я не упомнил, кажется, Дремов или Дремков, и отчества не помню. Высеклось в памяти точно — дядя Егор. Где-то выше Спасского затона не управились плотогоны, и начало плот корежить, даже казенки на челеньях, особо крепленных, разъехались, сорвало два боковых обруча, и плот бочком понесло на отмель.
Лоцман шибко не горланил, он покрикивал весело и беззлобно, а дядюшка-уполномоченный разорялся вовсю. Продолжалось это до тех пор, пока лоцман не сказал ему с тихой яростью: «Уйди, уполномоченный! Уйди от греха. Пригоню плот, ты хозяин будешь. А пока я на плоту хозяин, — не встревай».
Дядюшка, покомандовав еще малость, но уже потише, на правах голоса совещательного, махнул рукой и ушел в казенку, зло таща за собой и племянника. Вскоре с помощью буксира плот выровняли в линию, и, миновав отмель, весь караван поплыл не спеша дальше.
Гошка, не без гордости считавший своего дядьку главным на плоту, после этого случая малость усомнился. Не понимая еще, что на этом свете всегда существовали две власти: власть положенная и власть умения, он еще больше привязался к дяде Егору. Впрочем, и сам уполномоченный был не в обиде на лоцмана. Время от времени они схватывались по пустякам, но дядюшка отдавал должное «власти умения», понимая, что отдай ему под беспрекословное подчинение всю сплавную рать, плот застрял бы на первом же перекате.
Был дядя Егор, несмотря на тщедушное, легкое свое тело и невыразительное отличие, мужиком решительным и властным. Забавляло Гошку, как неуловимо легко, порхающей, прихрамывающей пробежкой он шустро добегал от носовых челеньев до кормовых, успевая на бегу отдать множество необходимых распоряжений. Причем он не только командовал, но в любом случае, если дело не ладилось, то и сам приходил на помощь, поучая своим примером.
Как-то молодой и очень сильный сплавщик по кличке Яшка-Комель вместе с подручным поднимал на баржонку-якорницу многопудовый адмиралтейский якорь. Они тужились, пыхтели, ругались, переваливая тяжесть через борт.
— Глянь, глянь на них, — крикнул лоцман насмешливо, — глянь, как они якорь мордуют. Сами потные, и якорь вспотел. Эва дурачье! Чего ломите железо-то? Лапы согнуть хотите? Волокут якорь, как корову на баню! — И тут же с помощью багра, перепрыгнув в якорницу, одним рывком, без помощников, натащил якорь на борт и, крутанув его за шейку, опрокинул на дно баржонки. И поскакал легко по бревнам дальше, как трясогузка по земле.
Позже, за ужином, он упрекнул Якова: «Третью путину плаваешь, а сноровки нет. Силой ломишь. Ты бы хоть у баб поучился, как они коромысло с ведрами на шею поднимают. Главное у тяжести — чутьем центр определить, а центр, как уловишь, где он, — впятеро больше себя тяжесть опрокинуть можно».
При всей прыткости движений отличало лоцмана душевное, внутреннее степенство, которое держало его на незримом отдалении от команды. Сказывался здесь огромный и всесторонний опыт и главное — возраст. Дядюшка как-то глаза вытаращил, узнав, что дяде Егору давно перевалило за шестьдесят.
— Ну-ка, — удивился он, потирая мочку уха, — пощадила тебя старость, отступилась.
— Как знать, — усмехнулся лоцман, — а может, я от нее отступился? Она за мной, я от нее. Так и бегим вприпрыжку. Дед мой пятнадцать путин в лямке бурлачил. Это редко кто выдерживал. Скрутился весь, истерся, как пареная еловая вица, а постареть так и не успел.
Был Егор не болтлив, но словоохотлив, рассказывал множество трагичных и смешных историй и рассказывал их в лицах, забавно копируя героев рассказа и круто присаливая речь свою множеством поговорок и прибауток, коих ни в одном словаре не сыщешь. Знал богатейший лексикон бурлаков, плотогонов, лесорубов — всех мастеровых, связанных с лесным и речным делом. И, что не часто бывает среди людей малограмотных, хорошо понимал корневую основу русских слов. Сам он объяснил это как-то дяде Сереже тем, что детство провел в монастыре, и знакомством со старообрядцами, начетчиками, переписчиками церковных песнопений, кои еще доживали свой век в пору книгопечатания. Иногда, слушая споры и рассказы товарищей у вечернего костерка, он насмешливо прерывал их:
— Ну и врешь. Прилипло к тебе слово, как банный лист сверху, а изнутри ты его не знаешь. Предтеча — это не пророк, а предшественник. В древности не идти, а течь говорили. Вот и кумекай. Мы сидим сейчас где? Как это место бурлаки называли? Мурья, так. Косная Мурья, или Шакша. А слова разные. Шакша — есть крыша, шапка, кровля, а под ней ящик с песком, где у бурлака очаг горел, а мы богато живем, печурку изладили себе. А Мурья — слово широкое: мурцовка, мурло, хмурый — даже город Муром — все из одного корня исход берет. Моей грамоты не хватает доискаться до истока многих слов, а кто смолоду не бурлачил, а учился, тот и знает поболе моего. Вот новое слово теперешнее услышишь, и оторопь
