Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
Я спрошу его: «Неужели, Леонид Афанасьевич, вам случалось лично встречаться с Маркиным, Рейснер, Перроте?» Шимиков склонен к шутке, но в данном случае ответил серьезно: «Знал, встречался, помню... И что? Мемуаров не жди. Я стоял в строю, они — перед строем флотилии. Я — матрос, они — командиры. Только им и было заботы — расспрашивать о самочувствии Леньки Шимикова... В ту пору мне шел двадцать третий год...»
Не могу же я прилепить к своей повести магнитную ленту с записью его голоса. Но он и сейчас звучит во мне: «...Тут дело такое, тут уж я не безусый. Ленька был и понимал, что это нешутейное задание — вызвать огонь на себя. Ты на войну пошел, когда тебе двадцать было, а я Отечественную встретил, когда мне за сорок перевалило. Разница. К тому же река не моя — Дунай. Разок-другой стрельнули из своей носовой пушчонки. Немцы молчат. Тоже не дураки себя из-за минного тральца обнаруживать. Хорошо. Вперед до полного! Сейчас мы дурака сваляем, притворимся, что мы так, с бухты-барахты вывалились и с перепугу палим по берегам... Ну, они от нашей наглости ошалели, такую мы пальбу подняли, а потом развернулись и удирать, как зайцы. Нерва у них не выдержала, они с двух батарей, в горах спрятанных, только по разу и ахнули. Этого и хватило. Их засекли. Катеришка наш на дно пошел, но дело сделано. Ну, а мы выплыли, подобрали нас. Плавать-то мы с мальцов привычны».
Это мне он расскажет о первых паровых судах, о беляках, об искусстве старых плотоводов и, конечно же, в первую очередь об истории пароходства Волготанкер. И не кто иной, как покойный заместитель министра речного флота, а в ту пору еще начальник пароходства Волготанкер Николай Степанович Ромащенко скажет однажды: если бы у Волги была своя лейб-гвардия, в ее первых рядах стояли бы капитаны Чаадаев, Чеснокова, Железцов, Шимиков — разве всех перечислишь?
Капитаном минного тральщика он пойдет в разведку боем на Дунае и вызовет огонь на себя в 1942 году, а медаль «За отвагу» получит уже на Волге, потому что его отзовут из Военно-Морского Флота, он получит бронь на всю войну как знаток Волги, как капитан, без которого нельзя, невозможно было в те годы доставлять горючее фронту под Сталинградом. И уже здесь-то я знаю, что эта бронь не спасала ни от бомбежки, ни от пулеметной очереди. Вы знаете, как горит вода? Это в кино — эффектное зрелище, а в жизни это тускло и неинтересно, но это коварно и страшно опасно, когда пленка нефти плывет по воде и горит.
Теперь для нас неуклюжими кажутся колесные пароходики. Это неверно. В его представлении эти паровые красавцы всегда молоды. Рассказывая курсантам Астраханского речного училища о былых днях, Леонид Афанасьевич вдруг спрашивал: «Ну, а на Шамбайском плесе какие перекаты начинаются?..»
После восьмидесяти каждый год можно считать один за десять. В восемьдесят лет министр Кучкин подарил ему книгу о Волге.
Как был рад старик подарку Сергея Андреевича. Как гордился его автографом.
Он не дотянул до девяноста, как обещал. Но до последнего дня что-то ладил, мастерил, плотничал, посмеивался в пышные седые, а когда-то рыжие усы. Уж его-то жизнь не была спокойным «чайным» плесом...
Люди к старости становятся или злее, или добрее. Он постоянно тянулся к молодежи, к ребяткам, волгарям...
Он не умер, он ушел... Провожали его в холодный, пасмурный день ранней весны, когда еще ничего не цветет, не распускается и не благоухает. Собрались соседи по дому, несколько стариков — сослуживцев с поднятыми воротниками шинелек и бушлатов, запоздало прибежал оркестришко, даже многие ветераны не знали, что он ушел. Газета, которая моложе его и которая всю жизнь описывала его трудовые и военные подвиги, оробела напечатать траурное извещение, и город не знал, что уходит «последний из могикан» и защитников, она сочла его вместе с «и другими». Правда, голос Шимикова, окающий, нижегородский, со стариковской хрипотцой, оставлен в радиокомитете на вечное хранение...
Это он мне как-то сказал: «Всему на свете додумались уставить памятники, всему, окромя скромности...»
НЕРВЮРЫ ИЗ БАМБУКА
1
Эге! А это уже школа. Похожа на настоящую. Не родня той, что окончил Потехин. Хотя почему, собственно, не родня? Та была имени Крупской, а эта имени Ленина. Бедновато жила старая школа: сорок душ на тридцать метров площади, кукольные парты, ломберный стол и вольтерьянская табуретка для учителя, на стенах — таблицы, намозолившие глаза. На первых партах сидят первые, на последних — последние. Первые преданно смотрят в рот учительнице, последние смотрят на улицу. В тесноте, но не в обиде жили. А здесь один спортивный зал такой, что в нем всю старую школу поместить можно было...
В новой школе Гошка сразу же почувствовал себя маленьким и затерянным. Лестница широченная с перилами, некогда бронзовыми, а ныне железными, коридоры сводчатые, высокие, один гаркнешь, и то эхо раздается, а если сто двадцать человек из трех классов гаркнут... Понимать надо. По три класса в каждом коридоре, а этажей — три, это только на одну улицу выходит. Окна огромные, полкласса на одном подоконнике умещается. Батареи для отопления и сортиры на каждом этаже, паркет опять же.
Мама очень гордилась, что ей удалось устроить сына с его скромной успеваемостью в эту школу. А почему со скромной? В четвертом классе Гошка всех удивил. Даже для самого себя на удивление он быстро вышел в очхористы. Даже дроби, и простые, и десятичные, одолел. Правда, он и до сих пор не понял, чего и зачем дробить следует? Целое-то все-таки лучше, чем дробленое. Ну, рис, например, зачем его дробить-то? Так ведь и ему спокоя от людей нет — взяли и дробленку сделали. Не понял, но вызубрил и дроби, и проценты, а всякую там чепуху разговорную, это и подавно он всегда на «хорошо» отвечал.
Мама от радости замирала, когда ей директриса Нина Александровна Бакенева говорила: «Способный мальчик, очень начитанный, но...» Про «но» пока не будем, дойдет и до него очередь. Мама-то радовалась новой школе, а сын не очень. Школа была образцово-показательной, базовой, опорной, подшефной и еще какой-то там, и, исходя из этого, каждый ученик должен был быть образцово-показательным, базовым и опорным.
