Прямой контакт: пошаговое руководство по медитации на дыхание - Олег Юрьевич Цендровский

Когда мы принимаем решение, кто-то всегда получает отказ и так или иначе оказывается обижен и отодвинут в сторону. Выходит, любое действие должно считаться принуждением? Мы, однако, ощущаем, что это не так, и мы в этом правы.

Хотя всякое действие рождается в ходе борьбы и преодоления внутреннего сопротивления, принуждением оно становится, только если мы упорно отторгаем собственный выбор. Мы решаем совершить нечто кажущееся правильным, но каждый шаг вперед дается нам через силу. Это происходит, потому что наш ум имеет дурную склонность к отторжению уже принятых нами решений.

Когда мы привыкли отторгать собственный разумный выбор, дисциплина становится принуждением. Мы не умеем оградить решения разума от пустого шума из импульсов отторжения, не умеем создать условий для воплощения своих решений. Они остаются полупринятыми и не могут прочно закрепиться в уме. Что-то постоянно тянет нас в сторону и отбрасывает назад, и мы вынуждены двигаться наперекор внутреннему давлению. Продолжающаяся борьба и рождает впечатление постоянного насилия над собой.

Необходимо научиться доводить процесс принятия решения до конца. Это значит, поняв правильность своего выбора, нужно принять его по-настоящему, то есть устранить остаточные автоматические реакции отторжения. Тогда дисциплина будет переживаться как акт свободы, а не как акт насилия. Идти и дышать станет легче.

При здоровом отношении к дисциплине в нас все еще может сохраняться борьба, но это будет борьба не вокруг главного направления действий, а скорее мелкие рабочие споры по частным вопросам маршрута. Такая борьба воспринимается положительно и похожа на усилие, совершаемое нами во время творчества или в ходе занятий любимым спортом. Она может даваться тяжело, но это творческий и жизнеутверждающий дискомфорт.

Что есть свобода

В повседневной речи мы понимаем под свободой нестесненную возможность делать все, что нам вздумается, и не делать того, чего мы не хотим. С таким представлением о свободе сразу возникает большая загвоздка. Нельзя делать все и сразу. Мы должны произвести выбор и сперва начать делать хотя бы что-то одно. И как только мы выбираем делать именно это, а не что-то другое, наш выбор порождает многочисленные ограничения.

В первую очередь, чтобы добиться поставленной цели, нам требуется отодвинуть в сторону многое другое или хотя бы понизить приоритет иных задач в нашей жизни. Как только цель была поставлена, мы уже не можем делать все, что вздумается.

Наконец, свободно желая достичь цели, мы вынуждены свободно желать и средств к ней. Чтобы добиться желаемого, нам нужно будет потратить свое время и ограниченные ресурсы, пойти на риск и вложить некоторый объем усилий. Вновь, сделав свободный выбор, мы не можем делать все, что нам заблагорассудится.

Свободный выбор ограничивает нас, причем в той же мере, в которой и несвободный. Выходит, свобода есть не отсутствие ограничений, а добровольное и осознанное наложение их на себя. Свобода есть существование в естественной и созидательной зависимости, избранной на основе наблюдения спектра наших возможностей.

Представьте узника, вышедшего из темницы, где он долгие годы томился в заключении. Вот он выходит на свободу и теперь готов исполнить свои выпестованные в неволе мечты. Он находит работу, заводит семью, а в оставшееся время занимает себя несколькими увлечениями. Все это новые цепи, да притом нелегкие, если посмотреть на это непредвзято. Но узник и не думает протестовать. Вес этих ограничений уже не ощущается, вернее, он ощущается, но совсем по-другому. Начинается танец в цепях, а до того было просто сидение в цепях и ожидание новых.

За снятием оков в нашей жизни всегда происходит добровольное помещение себя в новые оковы – в такие, в которых хочется танцевать. Об этом хорошо написал Ницше:

«Танец в цепях. Греческие художники, поэты и писатели невольно заставляют нас задавать себе вопрос: какого рода цепи налагают они на себя, приводя этим в восхищение современников и находя подражателей? Ведь то, что называется „нововведением“ (например, в метрической речи), есть, в сущности, не что иное, как произвольно наложенные на себя цепи.

„Танцевать в цепях“, чувствуя всю их тяжесть, и не только не обнаруживая этого, но, наоборот, придавая своему танцу вид легкости, – вот фокус, которым они желают удивить нас. Даже у Гомера мы видим много унаследованных формул и законов эпоса, при посредстве которых он исполнял свой танец. И сам он в свою очередь создал несколько условных правил, которым должны были следовать грядущие писатели.

Это было как бы школой воспитания для греческих писателей: сначала они возлагали на себя многообразные цепи, полученные по наследству от предшествующих писателей, затем изобретали для себя новые и победоносно носили их. Трудность их работы и искусство преодолевать эту трудность были очевидны и приводили в изумление всех»[18].

Созидающие нас оковы, в особенности принимаемые добровольно, есть дисциплина. Разрушительные же и недобровольные оковы представляют собой порабощение. Танец как таковой возможен только в цепях дисциплины. Без цепей это будет не танец, а эпилептический припадок, бесплодный и болезненный хаос из движений.

Танец есть прежде всего умение не совершать определенных движений. Именно это умение не делать лишнего позволяет сделать много важного и правильного. Так и дисциплина есть прежде всего ограничение. Это недопущение определенных статей расхода своей энергии, благодаря чему эта энергия может быть направлена в другое русло.

Принуждение себя представляет собой усилие плюс производимый умом шум из отторжения совершаемого нами усилия. Чтобы дисциплина не была принуждением, нам необходимо сформировать ясное понимание полезности того, что мы делаем, и устранить агрессию против творческого процесса работы над собой.

Да, работа сопряжена с дискомфортом, но испытываемый нами творческий дискомфорт – это не признак того, что нечто идет не так, а неизбежный побочный эффект от растраты энергии. Лишь наша дурная привычка сопротивляться своему же усилию превращает творческий дискомфорт в страдание. Когда мы перестаем бежать от творческого дискомфорта и вместо этого принимаем его и проходим насквозь, усилие перестает быть насилием, а в его терпкости обнаруживается все больше сладости.

Принуждение заставляет нас действовать вопреки нашим убеждениям и склонностям, в то время как ясное понимание и дисциплина меняют наши убеждения и склонности, а потому сопротивление прекращается. И принуждение себя, и принуждение других есть просто неумелое творческое усилие. По причине своей неуклюжести и неубедительности оно вызывает повышенное отторжение, и результат такого принудительного творчества является поверхностным.

Другими словами, как наши попытки изменить себя, так и наши попытки изменить других могут быть либо актами