Вечно молодой. Почему мы умны, талантливы и несчастны, или как найти себя в мире возможностей - Александр Некрасов

Если мужчина не проходит через подлинное отделение от отца, он остается ребенком в теле взрослого: Он может жениться, иметь детей, строить карьеру – но все это будет происходить под надзором Внутреннего Оценщика. У Кафки вся жизнь – этот экзамен. Каждая строчка – попытка объясниться. Каждое произведение – метафора бессилия быть собой. Он остается в вестибюле, в процессе, в замке, главный суд никогда не будет выигран.

Фрейдовская фантазия о символическом отцеубийстве здесь не работает. Кафка слишком рано признал себя ничтожным, чтобы даже мечтать о мече. Его текст не сражается с отцом, он выписывает ордер на собственную ничтожность. Он – обвиняемый, заранее проигравший дело.

Вот почему его фигуры – Замза, К., Землемер – не встраиваются, не трансформируются, не отвоевывают себе право на субъектность. Они ждут решения извне. Пуэр, запертый в тени отца, ждет, когда разрешение на жизнь даст кто-то другой – система, женщина, закон, Бог. Но никто не приходит. Никто не отпускает. Отец всегда был им недоволен, и Франц не мог заслужить его одобрения, хотя и очень старался. Кафка был обречен стать глубоким невротиком из-за отсутствия психологической гармонии.

Мы так подробно говорим об отношениях Кафки с отцом, потому что оттуда все и пошло. Герман Кафка – это архитектор внутреннего устройства мира Франца. И если этот мир напоминает бесконечную очередь в непонятное ведомство, где никто ничего не объясняет, но все чувствуют себя виноватыми, вы понимаете, чей там почерк.

Пугающая реальность кафкианского мира – это, по сути, отцовская интонация, распространенная на весь космос. Мир у Кафки – усовершенствованная версия школьной столовой, где тебя никто не спрашивал, и за каждую крошку – выговор. Бог в этих мирах – как отец: одновременно вездесущ и недоступен, и ты точно не знаешь, что именно сделал не так, да и поздно уже исправлять.

Фигура отца бродит по всем кафкианским текстам, как тень в плохом сне: в «Приговоре» он срывает крышку с судьбы сына фразой, которую любил бы Фрейд: «Я тебя сейчас утоплю, глупый мальчишка». В «Превращении» он буквально мечет в сына яблоки, как орудия кары. В «Процессе» и «Замке» отцовская фигура распадается на институты, бюрократию, потустороннюю Власть, которая ничем не занята, кроме как медленно и мучительно ломать тебе жизнь, не объясняя причин.

Почему работа не спасла Кафку?

Есть устойчивый миф, что Франц Кафка всю жизнь был ничем не примечательным клерком – маленьким винтиком в большой бюрократической машине. На самом деле все было сложнее. Да, карьеру он начал с нижней ступени, но довольно быстро вырос до заместителя начальника отдела в одной из крупнейших страховых компаний. Под его началом трудились десятки человек, и, по воспоминаниям коллег, он был не просто эффективен – его любили. Он был блестящим специалистом: строгим, логичным, вдумчивым. Его служебные бумаги отличались педантичной ясностью, он уверенно вел судебные тяжбы и в споре опережал аргументы оппонента, чтобы затем уничтожить их своей же логикой.

Но все это – внешний фасад. Внутри кипело совсем другое. В дневниках Кафка не раз с отвращением описывает свою службу: «Смеяться надо на службе, потому что большего там не сделаешь». Или: «Моя служба невыносима для меня, потому что она противоречит моему единственному призванию – литературе».

Он по-настоящему жил только ночью, когда возвращался к письму, к настоящему делу. Писательство для него было самой тканью существования. Именно ночью, у себя в комнате, он чувствовал себя ближе к Богу, ближе к самому себе. Он мечтал о жизни в подвале, где есть только лампа, бумага, перо – и никакой реальности.

И все же – он не ушел с работы. Почему?

Ответ, как водится у Пуэра, парадоксален. Потому что он хотел абсолютной свободы – но боялся утраты стабильности. Он ненавидел систему – но не мог отказаться от ее гарантий. И главное: он не делал из себя такого же профессионального писателя, каким профессиональным был юристом. Он не превратил литературу в ремесло, потому что не хотел. Она была выплеском его травматизации, чем произведением искусства. Он не искал признания, не искал читателя, не дописывал романы, всегда оставаясь ими недовольным. Снова тот самый «волос в супе», помните? Он не пытался быть понятным для людей, поэтому карьера писателя и сбоила.

Его проза оставалась зашифрованной, замкнутой, метафизической – слишком личной, болезненной, далекой. Уйти с работы юристом ради литературы он не мог потому, что не сделал ни одного шага к тому, чтобы литература стала его работой.

Его внутренний конфликт стар как мир: между духом и телом, между долготерпением и бунтом, между отцом и сыном. Работа мешала литературе. Литература мешала работе. Любое движение в одну сторону оборачивалось болью в другой. В письмах и дневниках он описывает это состояние как экзистенциальную шизофрению: если он пишет ночью – он не может функционировать днем; если он хорошо работает – чувствует, что предает себя.

«Эти две профессии никак не могут ужиться друг с другом и допустить, чтобы я был счастлив сразу с обеими. Малейшее счастье, доставляемое одной из них, оборачивается большим несчастьем в другой. Если я вечером написал что-то хорошее, я на следующий день на службе весь горю и ничего не могу делать. Эти метания из стороны в сторону становятся все более мучительными. На службе я внешне выполняю свои обязанности, но внутренние обязанности я не выполняю, а каждая невыполненная внутренняя обязанность превращается в несчастье, и оно потом уже не покидает меня» (Дневник, 28 марта 1911 года).

Кафка оказался в ловушке, которую сам себе выстроил. Он был слишком взрослым, чтобы уйти в мечты, и слишком инфантильным, чтобы сделать мечту профессией. Пуэр мечется между абсолютом и ничем. Он не хотел выбирать. А жизнь, как известно, – это и есть выбор.

Он слишком хорошо видел цену компромисса, но не мог позволить себе роскошь настоящей революции. Даже когда отказывался от личного счастья, любви, семьи – это было не зрелое жертвоприношение ради высшей цели, а болезненное самоотчуждение: «Я – литература, и ничем иным быть не могу».

В жизни Кафки было множество интрижек, и он нравился женщинам, о чем свидетельствуют его дневники: «Что за наваждение с этими девушками, в прошлом месяце у меня было не менее шести». Он мог месяцами переписываться с женщинами, мечтал о близости, но боялся потери автономии. Его любимые героини – это всегда неуловимые, полуреальные создания. В таком мире нет места обыденности, кухне, постели. Пуэр живет в