Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих - Макс Ганин

себе! — подумал Гриша. — Неужели это тот самый Аладдин, с которым я сидел в Бутырке? Который преподносил себя окружающим не иначе как шоколадный король — если не всей России, то уж точно Москвы и Московской области. Который рассказывал, что для него несколько миллионов долларов — небольшие деньги и что когда он освободится, то обязательно найдет меня и поможет мне, чего бы ему это ни стоило…»

— Так что, трех месяцев тебе хватит? — переспросил курд.

— Должно хватить, — успокоившись и взяв себя в руки, ответил Григорий.

— Тогда пусть твоя Лариса завтра приедет ко мне домой, и я ей передам всю сумму взамен на расписку.

— Во сколько?

— Часиков в семь пусть подъезжает. Днем попроси ее мне позвонить, я сориентирую точнее по месту и времени.

— Спасибо тебе, Аладдин! Ты меня очень сильно выручишь, я тебя не подведу!

А что, собственно, Тополев хотел от своего Бутырского семейника? Большинство в местах лишения свободы накидывают на себя пух[87], рассказывают разные небылицы и дают несбыточные обещания. Все хотят выглядеть лучше, чем есть, богаче других и влиятельнее, но в действительности выходит совсем по-другому. Воздушные замки рушатся, слова забываются, а обещать — не значит жениться. Поэтому то, как повел себя с Гришей Аладдин, дорогого стоило. Он мог запросто послать его или вообще бросить трубку, сославшись на занятость, а он не только выслушал, но и пообещал помочь, понимая весь тюремный расклад и зоновские законы, что если кинет, то очень сильно подведет — практически смертельно.

Гриша позвонил Чувилевой, объяснил ей весь расклад с Аладдином, получил заверения, что она обязательно завтра все сделает, как надо, и обещание набрать ему, как только деньги будут у нее.

Весь следующий день он был как на иголках. Несколько раз звонил Ларисе в течение дня, пока не услышал, что она договорилась о встрече в девять вечера в квартире у Мамедова.

После отбоя Ушастый позвал Григория в свой кабинет и протянул трубку.

— Тебя! Твоя! — сказал он.

— Алло! Ларсон?

— Привет! Деньги у меня

— Отлично! Ты умница! Спасибо тебе огромное!

Лариса молчала. Гриша догадался, что появились нюансы.

— Что-то случилось? — озадаченно спросил он.

— Он потребовал от меня написать расписку, — сказала она дрожащим голосом. Теперь настало время молчать Грише. — Я написала. На три месяца. Надеюсь, ты меня не обманешь.

— Не переживай, Ларисочка! Мы раньше этот вопрос закроем, вот увидишь!

— Я не переживаю. Что мне теперь с этой суммой делать?

— Их надо перевести на киви-кошелек, привязанный к номеру, с которого я тебе звоню, — спокойно и четко объяснил Тополев.

— Хорошо. Я сейчас зайду в торговый центр и все сделаю.

Через пятнадцать минут завхоз сообщил Грише, что деньги поступили, что он все свои обязательства выполнил полностью и в срок, и с ним приятно иметь дело, а мяч теперь на половине Миши, и он тоже не упадет в грязь лицом.

Тополев наконец смог вздохнуть спокойно — впервые за сегодняшний день. До начала августа насчет денег можно было расслабиться, а там впереди лето, суд и прочие возможные события, о которых сейчас он думать не хотел. «Как-нибудь, да устроится», — подумал Григорий и, довольный собой, пошел спать.

***

Седьмого мая после обеда к Грише подошли завхоз клуба Дима Оглы и Николай Степанов. Он, как обычно, сидел на лавочке в беседке и читал. Они подсели рядом и сразу завели разговор — без лишних заходов и расспросов о делах и планах на будущее.

— Ты поможешь нам организовать праздничный концерт в клубе к девятому мая? — спросил Оглы, даже не поздоровавшись.

— Сегодня руководство колонии поручило нам провести массовое мероприятие для осужденных к празднику, — продолжил Степанов. — А у нас в клубе, кроме меня, выступать некому. Нам позарез нужен ведущий — это в первую очередь. А если ты еще и петь можешь, то вообще супер!

— Неожиданное предложение, — сказал Гриша и улыбнулся.

— Вот! Вот! Видишь? — почти закричал Николай. — У него улыбка такая, как нам надо, и внешность солидная: вылитый конферансье!

— Спасибо, конечно, — поблагодарил Тополев. — Я очень польщен. Но вы уверены, что начальство позволит мне выступать со сцены?

— Это я беру на себя, — безапелляционно ответил завхоз клуба. — С Новиковым я уж как-нибудь договорюсь. Мне главное — получить от тебя принципиальное согласие.

— Я-то с удовольствием, — подтвердил Гриша. — Тем более я и петь могу, и стихи прочитаю.

— Отлично! — обрадовался Дима Оглы. — Тогда с тебя программа выступлений, а я пошел на вахту договариваться.

Через час совместно с Николаем репертуар и последовательность выхода артистов были подобраны, а ближе к вечерней проверке Григорий написал текст своего выступления и подводок к песням. Клубные были в восторге. Когда Оглы вернулся от замначальника колонии по воспитательной работе, то рассказал, что во время согласовывания состава участников концерта фамилия Григория вызвала у подполковника легкий тремор. «Пусть он только не пишет никаких жалоб!» — передал слова Новикова Дима.

Девятого мая в клуб согнали всех передовиков производства и отличников учебы. Набралось человек двести. Квадратное здание дома культуры внутри казалось очень большим. В зале с легкостью можно было усадить три отряда, а широкая сцена позволяла выступать целому ансамблю, тем более что барабанная установка, несколько гитар и синтезатор уже занимали свое почетное место. Самым дорогостоящим и ценным оборудованием были пульт эквалайзера и акустическая система, позволяющая создавать объемный звук любой силы. За пультом всегда сидел лично завхоз клуба: он не только руководил процессом, но и мог контролировать его, отключив микрофоны, если что-то пошло бы не так. По широкой боковой лестнице можно было подняться на балкон второго этажа. Там обычно располагались отрядники и дубаки, отвечающие за дисциплину при проведении массовых мероприятий.

Тополев вышел на сцену и произнес проникновенную речь про героизм советского народа во время Великой Отечественной войны, про подвиги на фронтах и в тылу, про страшные потери — как военные, так и гражданские — и про всеобщее ликование всей страны ровно семьдесят один год тому назад, когда по радио объявили о Победе. Суровый народец, сидящий в зале, заметно поплыл от идущих от души слов ведущего, а некоторые даже смахнули скупую мужскую слезу. Затем звучали фронтовые песни, перед исполнением которых Гриша рассказывал об определенной вехе войны с датами и цифрами. Сам он исполнил «Песню о далекой Родине» и «День Победы», а когда он читал стихи Симонова «Жди меня», в зале стояла гробовая тишина, сменившаяся бурными овациями по окончании декламации.

Карпик — старший отрядник лагеря, — когда из зала вышел последний зритель, сбежал по лестнице, вскочил на сцену и принялся крепко жать руки выступавшим, а Григория