Личное дело (СИ) - Никонов Андрей
— Педант, — решил Травин, — это хорошо.
Кухня и спальня выходили во двор, здесь приходилось пригибаться, чтобы дворник не заметил движения в комнатах, кабинет окнами выглядывал в торец дома, где росли деревья и любопытных прохожих не наблюдалось. Бумаги, которые валялись на столе, профессор перед уходом собрал в аккуратную стопку, сверху положил пресс-папье, ручки и карандаши лежали строго параллельно на чернильном приборе, которым не пользовались — Виноградский предпочитал химические карандаши и автоматические ручки, бутылочка с чернилами хранилась в ящике стола. Сергей бегло просмотрел бумаги, это был черновик какой-то статьи о способах определения высоты падения тела, писал доктор мелким чётким почерком, с одинаковым наклоном. В тумбе стола лежала корреспонденция за последний год — Виноградский переписывался с медицинскими учреждениями Москвы, Ленинграда и Хабаровска, а ещё с Европой и САСШ, письма были рассортированы по датам и респондентам. Выходило, что остальные письма он должен был хранить где-то ещё.
Книжные шкафы занимали всю стену, выходящую на фасад дома, однако окна на ней не было, Травин подавил мимолётное желание сбегать на улицу, и посмотреть, есть ли окно там, и рассудил, что если бы его не было, то это сразу бы бросалось в глаза. Виноградский был любителем детективного жанра, где герои часто устраивали тайники, Сергей прошёлся вдоль шкафов, вытаскивая книги одну за другой, но никакого механизма они не скрывали. Пыль тоже не могла подсказать, чем пользовались чаще всего — её, пыли, просто не было, убирались тут тщательно и часто.
Молодой человек рассуждал логически — если хозяин дома что-то прятал, то доступ к этому не должен был быть сложным, какой-то простой рычаг, отводящий в сторону один из шкафов. Но поскольку шкафы были заполнены книгами, то весили они немало, и механизм был наверняка мощным, с опорой на пол, а не на петли. К тому же, если шкаф толкать или тянуть на себя, он не должен задевать соседние, а все они стояли впритык. То есть, открывалась тайная комната, если она существовала, при движении одного из шкафов вперёд или назад. Точнее говоря, точно не вперёд — следов на полу не наблюдалось. Травин встал на четвереньки, внимательно осмотрел шкафы, все они были приподняты на одинаковую высоту, на несколько миллиметров, и вот там-то пыль лежала в избытке. Подо всеми, кроме одного, центрального.
Сергей представил, как это должно происходить, сначала просто толкнул шкаф вперёд, когда из этого ничего не вышло, начал снимать книги по одной с боков, и ощупывать стенку. Ему повезло на третьей полке справа, небольшой сучок легко нажался, и шкаф по рельсам откатился на метр, оставляя достаточно места, чтобы в образовавшуюся щель прошёл человек.
На потолке зажглась электрическая лампочка, освещая комнату. Она была шириной как кабинет, и глубиной метра в три, у боковой стены стоял стол с лампой под зелёным абажуром, возле него — кресло с резной спинкой, окно занавесили плотной портьерой и ещё обшили по бокам, чтобы ни один луч света не проникал с улицы и на улицу же не сбежал, на полу лежал толстый ковёр, скрадывающий шаги, это представлялось излишним, учитывая, что квартира находилась на первом этаже. Остальное пространство было уставлено открытыми этажерками, на которых теснились конверты, папки и стопки бумаг, как свободно лежащие, так и переплетённые. На каждой полке надписали дату, к которой относилось содержимое, Травин не стал углубляться в прошлый век, и вообще — в любые года, кроме нынешнего. Двум последним была отведена одна полка, на которой лежали картонные папки. Сергей взял одну из них наугад из середины, раскрыл, пролистал.
— Душитель из Седанки, — прочитал он, — ноябрь 1927-го — февраль 1928-го.
В папке находились фотографии, копии милицейских рапортов, приговор суда, который определил душителю высшую меру соцсправедливости, все эти документы были испещрены пометками Виноградского, который возмущался тем, как шло следствие. Отдельно лежали фотографии трёх жертв с разных фокусов и его собственные экспертные заключения, переданные прокурору.
Остальные папки заканчивались мартом этого года. Травин оставил этажерку в покое, и переместился к столу. Нужные бумаги обнаружились именно там, в настольном кожаном бюваре. Милицейские документы Виноградский, видимо, не успел получить, и в бюваре лежали только его заключения с пространными пометками и черновиками, а ещё несколько страниц, на которых профессор писал свои соображения, кое-где проставляя даты, когда его мнение менялось. Последняя пометка была датирована сегодняшним днём. Травин взял чистый лист бумаги, и начал переписывать доводы Виноградского и основные выводы из заключений.
Профессор, помимо общего описания повреждений тел, отметил несколько моментов, которые Травин при осмотре не уловил, по незнанию или из-за нехватки времени. Всех пятерых он назвал шайкой, отметил, что из-за приказа не отдавал материалы следователю, и вообще, следствие к этому делу не привлекалось, что означало — умершие или вражеские шпионы, или сотрудники ГПУ. Помимо этого, эксперт развил несколько соображений.
Во-первых, он установил время смерти троих отравленных, по содержимому желудка, и отметил дозу, которую они должны были съесть. По его мнению, мышьяк добавили и в соль, и в продукты, потребовалось не менее двух приёмов пищи, чтобы он подействовал.
Во-вторых, он отметил, как именно убивали Петрова, засомневался, нанесены ли ранения одновременно, и самому же себе ответил, что — нет. Гематомы на теле и порез на ноге появились, по мнению эксперта, за полтора-два часа до смерти. Однако он был уверен, что умер Петров из-за удара по голове, причём почти мгновенно.
Ещё профессор тщательно описал задушенную женщину. В заключении он указал характер повреждений, а в своих заметках добавил, что душитель, скорее всего, левша, поскольку душили её со спины, и сила нажатия левой руки была больше, хоть и незначительно. И тут же сделал сноску, подписав, что у мужчины, то есть у Петрова, череп проломлен с правой стороны, то есть это мог сделать один и тот же человек.
Дальше шло перечисление преступников-левшей, которых за последние десять лет отправляли за решётку, таких набралось восемь человек. Подчеркнул Виноградский фамилии двоих, указал домашние адреса, но пометил, что и эти наверняка непричастны, поскольку человек, который задушил женщину, физически был силён.
Ляписа доктор, не зная о его связи с опергруппой, совершенно правильно присовокупил к этой компании, или шайке. У переводчика обнаружились слабые следы отравления, а под ногтями частицы мышьяка, совпадающего с тем, которым отравили троих, Виноградский написал «отравитель или жертва» со знаком вопроса. Уколы Ляпису делал кто-то другой, отчего-то эксперт решил, что перерыв между ними был не менее четверти часа, но почему, не объяснил, видимо, для него это было и так ясно. Ещё пометил, что человек, который пытался «отравителя/жертву» оживить, весом не менее ста килограммов, необычайно силён и имеет широкие ладони. И что он не мог быть убийцей тех двоих, из шайки, поскольку правша, носит коверкотовое пальто тёмно-рыжего цвета и кожаные перчатки.
Сергей хмыкнул, подумав, что в его собственном описании не хватает только собаки.
В компанию шестерых членов опергруппы зачем-то затесался японец, который, судя по заключению, утонул. Эксперт в заключении указал, что смерть произошла от естественных причин, но в своих записях не был в этом уверен. Какие-то незначительные повреждения кожного покрова могли быть нанесены посторонним человеком и некими предметами, а не камнями. Доктор начертил даже схему, как некто хватал японца и топил в ведре, и тут же снова была приписка — «левша», с тремя жирными знаками вопроса. Тут же стояли инициалы В. Н., обведённые аж два раза.
Сергей измарал четыре листа, переписывая рассуждения доктора, сложил, убрал в карман, авторучку вернул на стол в кабинете, прикрыл за собой тайную комнату, затерев отпечатки, и вышел на улицу незамеченным. Бочка на углу Суйфунской и Комаровской торговала пивом и квасом, большая кружка с сильным запахом солода привела Сергея в хорошее настроение, а четыре пирога с требухой, купленные тут же, у уличного торговца, немного заполнили внутреннюю пустоту. Последний пирог он доел, зайдя в съёмную квартиру в доме номер 9. Бак на кухне стоял вроде на месте, но не так, как Сергей его оставлял, и пол тщательно кто-то помыл не так давно. Времени разбираться, что же тут произошло, не было, Травин свистнул пса, и направился в сторону Первой Речки.
