День купания медведя. С большой любовью из маленькой деревни о задушевных посиделках, котах-заговорщиках и месте, где не кончается лето - Валерия Николаева

Баба Таня говорила про него так: «Тьфу ты ну ты! Хотела небольшую собаку, а получился какой-то осел». Изюминки образу добавлял врожденный неправильный прикус, из-за которого пес выглядел так, как будто постоянно улыбался, бликуя на солнышке зубами.

– Ба, а дай мне какую-нибудь одежду ненужную? – забежала Тоня в дом.

– По что это? – не отрываясь от теста спросила баба Таня. Она собиралась печь свои знаменитые хлебные лепешки, которые в отличие от магазинного хлеба долго не черствели.

– Хочу Тимку нарядить.

«Хоспади, чего только не удумает», – пробормотала баба Таня себе под нос, а вслух крикнула:

– Возьми вон там у входа пакет старого тряпья стоит! Я приготовила на выброс…

Тонечка покопалась в залежах тряпок и вытянула из недр единственное, что на ее взгляд подходило собаке по фигуре – синие семейные трусы деда Степана. Она проделала в них ножницами дырку для хвоста (и кое-каких дел) и с завидной ловкостью натянула сей предмет одежды на пса, а тот как будто бы был даже рад и немножко горд. Сначала он бегал в своих новоприобретенных семейниках за проезжающими по дороге машинами и лаял на них, а водители от удивления сворачивали головы на сто восемьдесят градусов и чуть не съезжали в кювет. Потом пес влился в компанию трех пробегавших мимо собак, и они проконвоировали его по всей деревне, а затем, удовлетворенный променадом и оказанным ему вниманием, он вернулся к дому и стал крутиться вокруг Сашки. На попытку снять с него трусы огрызнулся.

Саша к тому моменту уже разложил на траве кусок линолеума, чтобы стоять на коленях на еще не прогретой земле было тепло. Вытащил из машины все, что снималось, вплоть до сидений, разобрал двери и снял покрытие с пола. Одним словом, дошел до скелета.

Он ходил вокруг машины гусиным шагом, перекатывался локтями по траве, лежал в самых разнообразных позах, вздыхал и периодически бегал домой поливать царапины перекисью водорода. Мы закатывали глаза и дирижировали друг другу бровями, что на нашем немом языке означало «не было печали – купила баба порося».

Муж долго корпел над своим седаном, оклеил багажник, двери и даже потолок. Тимка крутился вокруг машины, толкал лбом Сашку, сидящего на корточках, а потом залез внутрь открытой машины и задремал, пригретый солнышком через автомобильное стекло. Работу над шумоизоляцией пола Саша решил продолжить после передышки. Только он закончил последнюю дверь, когда из калитки вышел дед Степан:

– Бабка Шура звонила, сказала, что помирает прям сейчас и почти уже умерла. Наполовину. Поезжай, проверь ее скорее, – подозрительно спокойно сказал дед и отхлебнул крепкий чай, который вынес с собой на улицу. Чай он всегда пил только листовой, насыпая почти полкружки сухой заварки, а затем заливая кипятком. В итоге листья раскрывались и заполняли собой около восьмидесяти процентов объема. Чая в итоге получалось мало, но он оказывался такой крепкий, что можно было запустить остановившееся сердце.

Бабка Шура была родственницей деда Степана – то ли теткой, то ли сестрой. Она жила в маленькой мордовской деревне километрах в пятнадцати от нас. Давно уже осталась без мужа, но чувствовала себя еще ничего и даже держала небольшое хозяйство.

– А сам чего не съездишь? У меня машина-то вот. – И Саша показал на то, что осталось от автомобиля.

– А я уже выпил. И машину запер в гараж.

Сашка – человек очень участливый и отзывчивый, и потому мигом собрал руки в ноги и новострился тут же ехать к умирающей бабке. Сидения обратно ставить было долго, поэтому он запихнул на водительское место старенькую табуретку из гаража, сел на нее и поехал. Тимку он попытался выгнать, но тот выказал сопротивление, а бороться с ним времени не было, поэтому решено было ехать вдвоем. Машина пролетела эти пятнадцать километров со скоростью пули, и Сашка, не разуваясь, влетел в комнату бабки Шуры.

Напротив печки у окна на высокой самодельной табуретке, явно перекрашенной не менее восьми раз, за столом спокойно сидела хозяйка дома, пила чай вприкуску с украшенным глазурью пасхальным куличом и смотрела телевизор. Возможно, она была повернута другой половиной, которая не умирала, но выглядела чересчур живой.

– Что случилось, баб? Ты зачем сказала, что помираешь? – Сашка наклонился и заглянул бабушке в светлые слегка замутненные от старости глаза, но с сохранившейся ноткой хитрости. Или, как говорила баба Таня, придури.

– А то вас дождешься, если не помирать! – бросила она, не отводя взгляда от экрана, и с наслаждением громко отхлебнула чай.

– А чего звала-то? – Саша погладил ее по плечу, присел на соседний стульчик и, протяжно выдохнув, перевел взгляд на телевизор, там шел какой-то концерт.

– Ты погляди, как вырядился! Как баба, тьфу! – бабка скривилась, глядя на популярного музыкального исполнителя, но переключать канал не стала. – Да голова кружится, – сказала она Саше и посмотрела на себя в зеркало в большой резной раме, под наклоном висевшее на стене, – подай таблетку мне со шкафа. Я сама боюсь упасть со стула, пока лезть буду. Ноги уже не те, да и голова кружится еще, как назло.

Саша вскарабкался на табуретку и там на шкафу под самым потолком нащупал рукой перевернутую коробку из-под торта. В коробке россыпью лежали самые разные таблетки – большие и маленькие, белые и желтые, круглые и капсулы. Ни упаковок, ни инструкций к ним не присутствовало.

– Какую тебе таблетку-то подать? – спросил он, перебирая загадочное содержимое коробки.

– Да хоть какую! – бодро гаркнула снизу больная.

– Ты чего, баб Шур, так нельзя! Тут же непонятно ничего, что за таблетки, какой срок годности, какие противопоказания… Выкинь это все, я тебе куплю новые.

– Вот вы привыкли деньгами швыряться… – проворчала баба Шура. – Щас прям, выкинула! Чай за них деньги пло́чены! Я лучше корове отдам!

Затем встала, подошла к ошалевшему Сашке, зацепила из коробки, которую он держал в руках, горстью несколько таблеток и засыпала себе в рот.

– Вот так точно можно помереть, – попытался вразумить старушку мой муж.

– Я тебе советую – залепи газетою! До восьмидесяти пяти годов дожила без ваших советов, и не каркай мне тут!

Она забрала у него из рук коробку и поставила на телевизор.

– Пусть тут стоит пока, авось опять пригодится, – объяснила она Саше.

Сашка удостоверился, что бабкино самочувствие наладилось, напился чая с пухлым постным печеньем, которое бабка покупала из-за цены, но почти никогда не ела из-за отсутствия вкуса, и попрощался. В карманах были крашеные яйца, которые бабка Шура сказала передать «своим». У дома бурно кипела толпа деревенских собак, в центре которой гордо крутился вечно улыбающийся Тимка, подставляя под собачьи носы свое одеяние. Те обнюхивали его и отходили в сторону, вероятно, думая «ишь ты, пижон райцентровский!».

– Полезай обратно, домой поедем, – скомандовал Саша псу и пригласительно открыл дверь.

Тимка шмыгнул внутрь и уселся на месте отсутствующего пассажирского сидения. Обратно они уже не спешили, ехали осторожно, пытаясь оценить, на сколько снизился уровень шума, и, сосредоточившись, не заметили, как впереди из-за посадок вынырнул сотрудник Госавтоинспекции.

Машин между деревнями ездит немного, и от скуки тормозится почти каждая первая, и потому Сашин автомобиль не стал исключением.

Это не предвещало ничего хорошего, потому что, во‐первых, остановка сотрудниками полиции в принципе не бывает по хорошему поводу. Не бывает такого, чтобы вас остановили со словами «вы сегодня сотый нарушитель, поэтому мы дарим вам месячный абонемент на превышение скорости». Во-вторых, я не уверена, но, скорее всего, езда на табуретке запрещена правилами дорожного движения и наказывается штрафом и буксировкой автомобиля на штрафстоянку. Сашка остановился чуть впереди от полицейского и, пока тот шел, на автомате пристегнулся.

Инспектор подошел к машине и наклонился в открытое водительское окно. Картина, представшая его взору, была эффектная. Нет, поражающая. Нет, даже фееричная: абсолютная пустота, и впереди на табуретке сидит человек, но тем не менее пристегнутый ремнем безопасности. А на пассажирском собака в семейных