День купания медведя. С большой любовью из маленькой деревни о задушевных посиделках, котах-заговорщиках и месте, где не кончается лето - Валерия Николаева

– Почему у вас собака в трусах? – подавленным голосом спросил сотрудник полиции, пытаясь сохранять самообладание.

– Мерзнет, – быстро ответил Сашка первое, что пришло в голову.

Видимо, этот ответ инспектора удовлетворил. «Действительно, что собака – не человек что ли», – вероятно, подумал он, потому что потом сотрудник полиции подержал Сашкины документы с минуту, помолчал немного внутрь автомобиля и сказал единственное, что можно сказать в ситуации, когда ты заглядываешь в окно и видишь пристегнутого человека на табуретке и рядом собаку в семейниках, которая к тому же тебе улыбается:

– Извините.

После чего вернул документы водителю и удалился в глубокой задумчивости.

А Сашка в такой же задумчивости поехал дальше. И кстати, Тимка потом ходил в тех трусах еще сутки, пока их в клочья не порвали на нем в собачьей драке. Наверное, из зависти.

Глава 6

Про золото, зубы и высокий профессионализм

В деревне невозможно быть одиноким. Честно-честно!

Вот живете вы в большом городе. Соседей своих не знаете. До работы добираетесь – тоже никого знакомого не встретите. Выйдете из дома в продуктовый магазин – и даже там никого из своих. Вроде и народу вокруг пруд пруди, а ты один – никто не замечает ни твоего присутствия, ни твоего отсутствия.

То ли дело в деревне! На улице все знакомы, а если и не знакомы, то все равно поздороваются (даже дети) – а вдруг знакомы, просто не узнали? Врачи знакомые, по памяти все твои болячки помнят и при встрече интересуются прогрессом. Учителя, естественно, знакомые, школа-то одна на весь район. Гаишники – и те знакомые, репрессируют только залетных или внаглую пьяных.

Быть одиноким в деревне совершенно невозможно. Во-первых, потому что с большей частью местного населения ты либо ходил в школу, либо работаешь, либо родственник. Знаете теорию о шести рукопожатиях? Согласно ей все люди на земле знакомы через шесть рукопожатий. Так вот в деревне своя теория рукопожатий, она гласит, что все деревенские дальние родственники. Если очень хорошо покопаться, то можно найти родственные связи пятого или шестого колена практически у всех местных. Во-вторых, тут все тебе рады, когда встречают, даже если вы не связаны кровными узами. И насквозь искренне интересуются твоими делами. И приглашают обязательно заходить в гости и настоятельно передают приветы семье. Особенно, если ты по роду своей деятельности относишься к людям, остро необходимым для общества.

В деревне всегда есть специалисты с большой буквы, которых знают все: от ползающих младенцев до самых старых стариков, которых, кажется, удерживает в этом теле только многослойная одежда. Геворг Ашотович был таким Cпециалистом – он был врачом. Как будто одного этого недостаточно, чтобы все детство вздрагивать, встречаясь с ним на улице! Геворг Ашотович к тому же был самым страшным врачом во всей поликлинике – стоматологом. Он делал уколы в рот, вырывал живым людям зубы и, не моргнув глазом, мог выдернуть из человека нерв, как торчащую ниточку из шва пальто. Иначе говоря, он был таким врачом, к которому ходили только в крайнем случае, не в силах сопротивляться неизбежному, находясь в бреду от боли.

Тем не менее если все-таки участь ваша была предрешена и без зубного врача не обойтись, то записывались исключительно к нему, хотя в поликлинике существовали и другие стоматологи. Если не было мест, то приходили без записи и ждали в коридоре, распухая щеками под конец рабочего дня. Потому что Геворг Ашотович лечил зубы просто виртуозно, даже в темноте, даже с одной рукой, даже свои. Народ, травмированный советской стоматологией, особенно восхищался тем, как Геворг Ашотович придумал собственный рецепт анестезии – секретный. Было это в перестроечные времена, когда обезболивали в основном молитвами и новокаином, который помогал слабо, медленно (надо было после укола еще сколько-то сидеть в коридоре и надеяться), и действие его проходило быстрее, чем происходило лечение. Геворг Ашотович же придумал добавлять в анестетик капельку адреналина (может, и еще чего), от которого сосуды сужались, время заморозки увеличивалось, эффективность повышалась. Уколы он тоже делал виртуозно:

– Рот открой пошире. Вот, так держи. Как у отца дела? Да не закрывай ты рот, кому говорю! На рыбалку он ездил? Поймал кого? Рот держи, а то мимо уколю! Чего дрожишь, как осиновый лист, я еще не сделал ничего! Ты давай прекращай трястись, а то дернешься, щеку ненароком просверлю, – бросался он суровыми врачебными шутками, заставляя пациента сливаться по цвету с бледным дерматиновым, местами облезлым от регулярно впивавшихся в него когтей, креслом и терять сознание.

Вся деревня улыбалась результатами его работы на протяжении уже нескольких десятилетий. Единственным его крохотным недостатком было то, что он иногда позволял себе уйти на внеплановые выходные, вызванные холостятской жизнью и неучтенным медицинским спиртом. И хотя в поликлинике его очень ценили, главврач, зная об этом его хобби, пообещал уволить сразу же на месте, если хоть раз увидит в нетрезвом виде на работе.

* * *

На улице стоял май – всеми любимый месяц, который, как пятница, предвещает что-то прекрасное, например майские шашлыки. В огородах вовсю цвели разноцветные клумбы, в воздухе сладко пахло черемухой и едва зацветавшей сиренью. Коты окончательно переселились из собачьей будки к крыльцу, в тень от декоративной извилистой ивы, прозванной в семье «электрической» за сильные изгибы ветвей, сродни молниям электрического тока. Зимнюю пушистую шубу коты тоже уже успели скинуть и выглядели весьма похудевшими в талии, но не в щеках, и то и дело пили воду из маленького декоративного прудика. Прудик был результатом отчаянных экспериментов семейного ландшафтного дизайна, красиво засаженным по берегу осокой и выложенным булыжниками, которые папа привозил смелому ландшафтному дизайнеру в лице мамы со всего района. Один раз он нашел такой большой булыжник, что в огород его затаскивали бригадой из трех человек, и до сих пор этот гранитный великан светло-розового цвета является нашей гордостью, как будто мы сами его вырастили. Все вокруг наконец окончательно ожило после зимы. Люди гуляли исключительно в легкой одежде и хорошем настроении. Все, кроме деда Степана. Нет, в футболке он ходил еще с апреля, а вот с хорошим настроением была засада ввиду застигшей его врасплох зубной боли.

Дед Степан – человек крепкий, прошедший через армию, службу в органах, службу в других органах, имевший разрешение на ношение оружия. Но все это меркло перед стоматологическим креслом, при виде которого он всегда пытался пасть замертво. Увы, это последствия психологической травмы, нанесенной всему нашему народу стоматологией прошлого. К сожалению, иногда зубная боль настигает даже вооруженных мужчин, как и случилось в нашей семье между майскими праздниками.

Сначала зуб начал ныть. Поноет, поноет, перестанет. Затаится. Потом опять поноет и опять перестанет. В надежде, что зуб сам добровольно передумает болеть, дед провел все будние дни. Когда наступили длинные праздничные выходные, таблетки уже не помогали и дед принял решение лечиться наиболее эффективным из известных ему способов – коньяком. Специально для таких случаев в «стенке», бережно хранившей семейный хрусталь, стояла бутылка хорошего армянского обезболивающего. Впрочем, от лекарства деда Степана отделяла не столько стеклянная дверца шкафа, сколько баба Таня.

– Да как будто я тебя не знаю, тебе лишь бы повод был! Даже не думай! – пресекала она любые попытки самолечения.

Дед ходил вокруг шкафа кругами, как грифы кружат над своей еще живой добычей, предсказывая ей скорую кончину. Но он понимал, что, если баба Таня застанет его за процессом, она церемониться не станет и что там до этого болело и сколько зубов было в наличии – будет уже не важно.

Тогда дед решил действовать тайно, пока хозяйка готовила на кухне ужин. Не включая свет