День купания медведя. С большой любовью из маленькой деревни о задушевных посиделках, котах-заговорщиках и месте, где не кончается лето - Валерия Николаева
Кто же знал, что именно в этой рюмке баба Таня держала свое золото – серьги-гвоздики, серьги-капельки с рубинами, обручальное кольцо и крестик на тонкой цепочке.
Дед стоял в темноте и держал во рту все семейные сокровища, не имея возможности проглотить и не в силах выплюнуть дорогой коньяк. Коньяк, в свою очередь, был замечательный – крепкий, густой и жег воспаленную десну, язык и остальной интерьер дедового рта. Дед держал золото зубами и цедил алкоголь медленно, сквозь эти самые зубы, чтобы не потерять ни капли. От спиртового ожога слизистой на глазах выступили слезы.
– Степа, пошли есть, все готово! – крикнула из кухни баба Таня.
Дед-старатель, наконец отделивший драгоценное золото от не менее драгоценного напитка, вышел на свет.
– Ты чего, Степан, плакал что ли? – посмотрела на мужа баба Таня.
– Плакал, – сокрушенно кивнул тот и смахнул слезу из-под красных глаз.
– Неужели так сильно болит? – заохала супруга. – Ну что же ты не сказал-то, иди коньяка хлебни.
– Не буду, – буркнул обиженный на коньяк дед. – Завтра пойду к Ашотовичу.
На следующее утро дед, практически не спавши, понес свое тело на казнь. Щека распухла уже до той степени, что жила своей отдельной жизнью, пульсировала, горела и больно отдавалась при каждом шаге или неаккуратном вздохе. День был выходной, предпраздничный, и деревенская поликлиника работала только в формате скорой помощи и дежурного врача, на все остальные случаи висело объявление «приходите в понедельник». Дежурным врачом-стоматологом оказалась сурового вида женщина, плотно втиснутая в медицинский халат, от одного вида которой зуб заныл так, что дед чуть было не отдал душу прямо на пороге кабинета.
– Проходите, проходите, – сказала исподлобья суровая женщина тоном, не терпящим отказов, – я со своим зрением минус пять отсюда вижу ваш флюс! Заносите вашу щеку.
– Нет, спасибо, мне не срочно! – промямлил пятящийся дед, и быстро засеменил из поликлиники напрямую домой к Геворгу Ашотовичу, последней надежде умирающего. Да, в деревне все не только знают тебя по имени, они еще и в курсе, где ты живешь.
– Геворг Ашотович, родненький, спаси! – барабанил дед Степан в дверь лучшего из известных ему зубных врачей, и каждый удар отзывался у него в лице острой болью.
Спустя минуты три на пороге появился спаситель – в состоянии крайнего алкогольного опьянения в виду самого главного праздника для всех, кто был рожден в Советском Союзе.
– Степан. Здоро́во. – Геворг Ашотович пригласил нервного гостя войти движением руки. – Что у тебя, показывай.
Дед Степан подошел к окну и открыл рот. Врач последовал за пациентом неуверенной походкой и с трудом поднял тяжелые от сна веки.
– Даааа… – задумчиво выдохнул перегаром специалист, – до понедельника ты не доживешь…
Юмор, доводящий пациента до мелкой дрожи и паники, – неотъемлемая составляющая хорошего врача. Профессиональная ли это деформация, или в мединституте им преподают его как отдельный предмет, наряду с каракулевидным почерком, – неизвестно. Но факт есть факт – черный юмор изобрели люди в белых халатах.
– Сделай что-нибудь, нет сил моих больше! – умоляюще смотрел на врача пациент.
– Мне нужны инструменты… – все так же медленно, через силу протянул стоматолог. – Я сейчас напишу тебе список, сходи в поликлинику, принеси мне все.
– Так, может, ты сам сходишь?
– Сам не могу. Меня увидят – уволят на месте.
– Да кто же мне даст-то?! – восклицал из последних сил дед.
– Жить захочешь, достанешь.
Выбора не было. Дед Степан, как диверсант, пробирался по коридорам поликлиники. Благо, она практически вымерла из-за праздников, даже свет в коридорах был выключен. Дождался, пока дежурная стоматолог выйдет из кабинета, юркнул внутрь и собрал все, что значилось в списке.
– Принес, – выдохнул он, вернувшись в квартиру Геворга Ашотовича, и обнаружил врача опять спавшим. Пришлось будить снова.
– Нда-а, а клещи-то я написать забыл… – опять задумчиво протянул стоматолог и почесал затылок.
– Снова идти?
– Не надо, разберемся. – И он недрогнувшей рукой вколол больному анестезию.
Далее хозяин вышел из комнаты и вернулся с внушающим некие подозрения в данных обстоятельствах ящиком для инструментов. Раскрыв сундук, он извлек оттуда самые настоящие клещи, которые когда-то давно (возможно, в мезозойскую эру), по-видимому, были медицинскими, но явно уже давно использовались для выдирания гвоздей. Клещи были замызганные и черные от старости.
– Ты в своем уме? – ультразвуком завопил больной. – Лучше умереть сразу, без мук от заражения крови, – в ужасе закрыл рот рукой дед Степан.
– Не боись, – уверенно кивнул пациенту стоматолог и сунул клещи в стакан с медицинским спиртом. Во второй стакан он тоже плеснул спирта и выпил одним махом. Затем он вытащил клещи из спирта и поджег, для повторной дезинфекции.
Когда инструмент догорел, специалист обмотал ручки тряпкой, чтобы держать было не горячо, и приказал открыть рот. Благо, анестезия к этому моменту успела крепко схватить пациента за нервы. Боли дед Степан уже не чувствовал, лишь запах жареного мяса. Когда процедура была завершена, Геворг Ашотович выдал доведенную до автоматизма фразу «сплюнь». Дед заметался по комнате и, не найдя выхода, выплюнул в окно.
– Все. Иди. Больше не беспокой меня до понедельника. Я спать, – сказал профессионал своего дела, стоматолог от бога, и рухнул на кровать, наглядно продемонстрировав значение фразы «абонент не доступен».
Назавтра был День Победы.
День Победы – праздник, который невозможно пропустить, живя на постсоветском пространстве, а в нашей семье особенно.
Утро началось рано, и наш дом кипел бегающими из комнаты в комнату людьми, временами сталкивающимися между собой в узкой прихожей, как кегли. Мы собирались на парад. Мама гладила платье и папину рубашку, я пыталась придать волосам нерушимую форму с помощью лака, Костя решительно отказывался надевать комбинезон, аргументируя это тем, что он тоже непременно должен быть нарядным. Саша сидел за столом, обложенный носовыми платками и таблетками от аллергии, и торжественно клялся присоединиться к всеобщему празднованию через телевизор, ибо плотные посадки берез на нашей улице цвели буйным цветом и угрожали моему мужу отеком Квинке, если он только посмеет высунуть на улицу нос.
Папа сидел на диване в гостиной и надувал праздничные шарики с надписью «Ура! Победа!» красного и белого цветов. Шарики вместе с флажками мама купила специально, чтобы бесплатно раздавать их посетителям нашего маленького магазинчика в честь славной календарной даты. Надуть предполагалось полсотни шариков, и ради торжественности дня папа щедро отдавал из легких воздух, иногда бледнея и теряя ориентацию в пространстве.
– Какими-то бабками пахнет, – принюхалась ко мне мама. – Брызнись духами, что ли…
– Это и есть мои духи, – понуро промямлила я.
Наконец собравшись, мы, накрахмаленные и отглаженные, выдвинулись в центр, распространяя вокруг себя сумасшедший аромат трех разных, абсолютно не сочетающихся между собой духов (по количеству взрослых членов процессии), одни из которых, судя по всему, пахли бабками, и неся таблички с воевавшими прадедами. В деревне нет как такового отдельного Бессмертного полка, и жители несут фотографии прямо во время общего шествия – гордо, над головой, покачивая в такт праздничной музыке. За каждой из таких фотографий стоит история, и каждая из них невероятная, необъятная, не поддающаяся осмыслению в условиях сытого современного комфорта. К примеру, у нас есть прадед, который попал в концлагерь и предпринял пять (!) попыток побега. Пятая была успешной, он вернулся домой живой. Еще есть прадед, который воевал командиром танка, уничтожил огромное количество вражеской техники, за что был награжден орденом Красной Звезды. Домой он не вернулся, пропал без вести в 44-м. А еще были те, кто воевал на «катюше», кто был разведчиком… Мы всех их помним и очень гордимся. Для нашей семьи это очень важный праздник.
Митинг начался у дома культуры, перед которым играл нестройный, но душевный оркестр духовых, пока люди собирались в процессию. Во главе народного шествия двигался автомобиль с флагами и невероятно громкой
