Воспоминания, или Что я слышал, что я видел и что я делал в течение моей жизни, 1861—1920 - Осоргин Михаил Михайлович

собственно, на скамье подсудимых. «Всю жизнь я был революционером, я простой крестьянин, по ремеслу кузнец, и при царском режиме как мог занимался среди крестьян пропагандой; мне посчастливилось, и тогда я ни разу не был арестован, хотя упорно боролся с правительством, теперь же, после свержения царя, в сущности должна была наступить свобода, и что же вместо неё — тюрьма и обвинение в контрреволюции — не злая ли это ирония!»

Особенно выделилась речь доктора Кишкина, она вызвала даже аплодисменты в публике, на меня же она произвела самое гнусное впечатление. Я видел в нем представителя того беспочвенного либерализма третьего элемента, который и погубил Россию. Он, бия себя в грудь, со слезою в голосе сказал приблизительно следующее: «Я не контрреволюционер, а революционер. Кто в городской Думе сказал первую революционную речь еще во время царского режима? — я, и этого удовлетворения Вы от меня не отнимете. Когда началась революция и еще далеко было до чувства, удастся ли свергнуть царя, кто смело заявил рабочим, что нам царя не нужно? — я, и этого революционного удовлетворения, этой моей заслуги Вы умалить не в силах. Спросите любого [из] городских рабочих, как они верят и любят доктора Кишкина, они Вам ответят, что они со мною — этого революционного удовольствия быть понятым младшей братией Вы от меня не отнимете. Но когда над моей исстрадавшейся родиной начали делать социалистические эксперименты, я боролся против сего и буду и впредь по мере сил бороться, ибо видя свою мать-Москву распластанной, голодной, холодной, нищей, болеющей, я остаюсь в ней, никуда [отсюда] бежать не собираюсь, и поставил себе задачей по мере сил лечить ее раны. Когда перед судом меня выпустили из тюрьмы, я, первое, подошел к комиссару Семашко и сказал ему — используй меня, где могу поработать, и тотчас же принялся за работу, не отдохнув ни минуты. Да, я не контрреволюционер, а старый революционер, и этого почетного звания Вы от меня не отнимете».

Графиня Толстая в своем последнем слове начала излагать учение своего отца о том, что никто не вправе судить других, но была остановлена председателем указанием, что это к делу не относится. Леонтьев говорил с большим волнением и кончил следующей фразой: «Если Вы считатте, что для блага России нужна моя жизнь, Вы можете ее взять, но если Вы меня объявите врагом народа (тут голос его пресекся) и изгоните меня, то знайте, что сердце мое останется в России». Сережа начал с того, что заявил, что коммунистом не был и никогда не будет, но что советскую власть признает как свершившийся факт и силою вещей считает нужным ей подчиняться. Щепкин в своем последнем слове подчеркнул, что никогда не будет сочувствовать и не будет солидарен с большевиками по религиозным побуждениям — он говорил плавно, тихо, видимо, тоже без всякого волнения. Муравьев заявил между прочим, что мало имеет значения, кто, в какой мере из подсудимых участвовал в тех деяниях, за которые их судят, — дело было общее и все равно должны нести ответственность. Он, видимо, особенно хотел подчеркнуть это, потому что не только защита, но и сам Крыленко в своих речах дали ему эпитет «амнистированного». С особым пафосом говорил Мельгунов: «Никогда я не сочувствовал идее не только диктатуры, но и монархии, почему все приписываемое мне в смысле симпатии к Деникину, Колчаку — неправда; я был, есть и буду всегда врагом и противником единоличной власти. Горько и обидно умирать за идею, которой не сочувствуешь, которую тебе только приписывают и против которой, наоборот, всегда боролся».

Это были самые выдающиеся речи — других не помню, да и не всех слышал, уйдя после выступления Сережи Трубецкого ко всенощной к о. Алексию. Скоро в церкви собралась почти вся семья, но в середине всенощной прибежала Мария с известием, что сейчас вынесут приговор. Мы с Лизой все-таки достояли церковную службу и потом вернулись в суд, долго еще ждали. По рассказам разных лиц, как-то все более и более появлялась уверенность на более или менее благополучный исход; говорили, что вероятнее всего главная четверка будет подвергнута остракизму, и уже строились планы, как Верочка с дочерью последуют за Сережей за границу. Рассказывали, что Крыленко говорил одному из защитников: «Предчувствую по настроению, что не будет ни одного смертного приговора, и это все же вполне меня удовлетворит». У него еще произошел инцидент с Фельдштейном, рисующий их обоих. Во время последнего слова обвиняемых все видели, как Крыленко читал записку, которую через помощника коменданта отнесли на скамью подсудимого Фельдштейна, последний же во время совещания судей подошел к Крыленко и горячо с ним объяснялся. Оказалось, что Крыленко в этой записке просил Фельдштейна рекомендовать ему какого-нибудь из своих учеников для своей канцелярии, где ощущается нужда в развитых, порядочных и образованных работниках; Фельдштейн же ему выговорил всю неприличность такого поступка во время суда. Действительно, казалось, что Крыленко хотел как бы подчеркнуть свое доброжелательное отношение к некоторым обвиняемым, но [к] которым он, понятно, не причислял Виноградского и Котляревского. Им он явно показывал свое презрение.

Трибунал вышел для объявления приговора часов в 11, и можно понять, в каком все были в состоянии. Бедная Верочка, не понимая, что делает, схватила чью-то шляпу и стала объяснять Льяне, сидевшей рядом, как надо переделать фасон, причем как-то бессмысленно ее мяла. Лиза не хотела входить в залу, боясь за свое сердце, но ей не позволили остаться в кулуарах. Все же последней из семьи она увидела Сережу, когда его вели стражи в залу заседания, и перекрестила его. Председатель Ксенофонтов стал читать приговор внятно и довольно быстро; когда перечислил он имен двадцать приговоренных к высшей мере, к расстрелу, стало понятно, что казнь будет заменена, и он без передышки немедленно же добавил: «Но, ввиду их раскаяния и желания в той или иной степени работать с существующей властью, заменяется…» Последними он прочел имена Сережи, Леонтьева, Щепкина и Мельгунова, которым расстрел заменен был десятилетним тюремным заключением. Мы все истово перекрестились и стали, как на Пасхе, друг с другом целоваться, подходили знакомые и незнакомые, друг друга поздравляли и обнимались. Сережа, боясь, вероятно, слишком большого волнения и того, что не сдержится, даже и не обернулся, несмотря на своих.

Нас в зале держали долго, пока выпускали тех, которые освобождались окончательно, из них первый князь Урусов. Сережу мы так и не видали: пока публику держали в зале, приговоренных успели уже отправить в место заключения. Он