Воспоминания, или Что я слышал, что я видел и что я делал в течение моей жизни, 1861—1920 - Осоргин Михаил Михайлович

потом рассказывал, что когда его уводили, ему на шею бросились с рыданием освобожденные Кольцов, Фельдштейн и малодушный Иуда-Котляревский. Когда нас наконец выпустили, на лестнице вновь начались объятия и поздравления. Я подошел к Тагеру выразить ему свое уважение, благодарность и восхищение, по дороге обнял незнакомого мне Муравьева — это последнее я сделал по желанию детей, которые жалели его, одинокого, и потому заэкзальтировались и сами даже к нему подошли с выражением сочувствия. Мы все, родные, то есть Трубецкие, Осоргины, Комаровские и Мансуровы сейчас же пошли к о. Алексию Мечеву. Застали его еще бодрствующим в беседе с о. Сергием Дурылиным <…>. Когда ему сообщили сущность приговора, он широко перекрестился, а о. Сергий бросился на колени и стал молиться. Отслужили они соборне благодарственный молебен, который мы все пели. Эта служба истовая молитвенников настоящих, общее пение всех и это «Тебе Бога хвалим», коим кончается молебен, свидетельствовали торжеством. Правда, мне казалось, и теперь, обдумывая все пережитое, еще более представляется ясным, что во время этого процесса отношение между ними, большевиками, и нами, бывшими и, надеюсь, будущими людьми стали более человечными, они зауважали нас и подчеркивали, что не хотят мстить за прошлое, и мы убедились, что не так страшен черт, как его малюют, и что в них, в этих, казалось, зверях есть добрые чувства и даже какое-то своеобразное благородство. Настроение семьи нечего описывать, всякий имеет [представление о том], что близкие испытывали. Когда эти кошмарные дни оказались позади, мы с Лизой даже остались в Москве еще дня два поговеть и когда утром Сережа был уже переведен в Бутырки, где был назначен библиотекарем и имел уже свидания с Верой и Соней. Теперь вопрос, когда закончится его заключение, одно верно, что [на]много раньше [его] десяти лет.

Записано сейчас же по возвращении в Измалково

10 августа 1920 г.

Самарина У. С. ПОСЛЕСЛОВИЕ

Михаила Михайловича Осоргина ни земским начальником, ни вице-губернатором, ни губернатором я не знала. Его «Воспоминания» подробно описывают его административную службу, которую я не берусь оценивать. Я же помню милого, ласкового дедушку, который до конца своей жизни, уже священником в эмиграции, помогал, обласкивал, утешал приходивших к нему людей, потерявших все земное и цеплявшихся за духовное.

С самого раннего моего детства в окружавшем меня мире был дедушка. Он с нами играл, он с нами разговаривал, объяснял что-нибудь. Он нас и щунял когда нужно.

Можно себе представить, как мне было приятно и интересно перепечатывать в 1994 году «Воспоминания» дедушки, начатые им еще в Сергиевском, продолженные в Измалкове и в Лукине и оставленные им в Москве, перед отъездом из России, в архиве Ленинской библиотеки (как она тогда называлась) на хранение. На каждой странице я с радостью встречала моего дедушку, узнавала его выражения и слышала его голос.

Мне было три года, когда мы покинули Россию и уехали во Францию. Я не помню, чтобы мы, дети, знали причину такого переезда. Мы также никогда не слышали, чтобы окружавшие нас взрослые ругали Россию; они ее жалели, очень тосковали по ней, молились о страдающем народе, и я только в более зрелом возрасте осознала всю глубину их немого страдания. И если бы не расстрел в 1929 году на Соловках сына дедушки Георгия, и смерть в том же году зятя дедушки, моего отца Сергея Дмитриевича Самарина, дедушка наверное не покинул бы родину со всей своей семьей.

Когда в 1918 году нагрянули власти из Калуги с требованием выселения в трехдневный срок Осоргиных из их имения Сергиевское, они переехали к своим родственникам Самариным-Комаровским в их подмосковное имение Измалково, и тогда начались мытарства Георгия: то арест и тюрьма на Лубянке, а потом и Бутырская тюрьма, то освобождение, то опять арест, допрос, тюрьма и … освобождение. Три, четыре раза так было, и в общем более трех лет просидел он в Бутырской тюрьме, а потом был сослан на Соловки, где через четыре года расстрелян; и, в общем, все эти страдания за то, что на допросе он честно заявил, что он монархист и верующий человек.

Комаровские приютили также в Измалкове другую семью с детьми, Истоминых, и все это многочисленное население жило с небольшими трениями, но в общем дружно. Все работали кто кем мог и как умел, и дедушка так же, как и его дочери, давал уроки по всем предметам окрестным детям, так как ближайшие школы были далеко. Кроме уроков, оплачиваемых чаще всего натурой (за урок — фунт муки, иногда дрова или банка керосина), и дедушка и его дочери составляли таблицы по какой-то санитарной статистике, и это оплачивалось наличными. Для всего этого требовалось вести точные счета, и дедушка и этим занимался. Он, кроме того, не считал ниже своего достоинства рубить дрова, заправлять керосиновые лампы на весь дом и т. п.

Осоргины в Кламаре. Антонина Михайловна, Софья Михайловна, Мария Михайловна, Михаил Михайлович, Сергей Михайлович, Елизавета Николаевна, Ульяна Михайловна, Михаил Михайлович (мл). 1935. Частное собрание, Париж

В Измалкове в 1922 году в усадебной церкви св. Димитрия Ростовского (разобранной в 30-х годах) венчалась моя мать Ульяна Михайловна Осоргина с Сергеем Дмитриевичем Самариным. Но в 1923 году Самариных, Комаровских, Осоргиных и других, одним словом всех, выселили из Измалкова; кто поселился в Сергиевом Посаде, кто еще где, а Осоргины переехали по соседству в село Лукино в просторную, но холодную дачу, предоставленную им даром благодарными родителями одной из учениц, приходивших учиться к Осоргиным. Обслуживалось Лукино Брянской железной дорогой, и малолюдная в те времена платформа называлась «17-я верста». Это название стало обозначать место жительства Осоргиных в разговорах о них: «Мы в воскресенье ездили на 17-ю версту», что означало «ездили к Осоргиным», которые там прожили до отъезда во Францию в 1931 году.

В эти годы Михаил Михайлович несколько раз подавал прошение об отъезде за границу всей своей семьи, и каждый раз, заплатив большие деньги, присланные из заграницы старшими детьми дедушки, получал отказ. Большую помощь оказывала Екатерина Павловна Пешкова, глава Политического Красного Креста, жена Максима Горького. Она вне очереди принимала жену арестованного Георгия Осоргина Александру Михайловну Голицыну (Лину) и сообщала ей малейшие изменения в судьбе Георгия. Она выхлопотала тете Лине разрешение навестить мужа в Соловках и она же способствовала нашему вполне легальному отъезду из России с заграничными паспортами, один из которых хранится у меня. А отец мой — лишенец, как все «бывшие люди», — умер от запущенной раны, вызвавшей