Золото Шиммельхорна - Реджинальд Бретнор

— Йа, — сказал Папа Шиммельхорн. — Йа слышал. Йа читал его книшки, когда работал на Пенг-Панфлажолета унд китайцефф. Ф его слофах не было никакого смысла.

— Никакого смысла?! — чуть не закричал от возмущения магистр Гансфляйш. — Вы понимаете, кого критикуете? Парацельса, гения, сделавшего тысячи несравненных открытий в алхимии и медицине, первого человека, прописавшего лечение сифилиса ртутью!

Папа Шиммельхорн хихикнул.

— Мошет, мне просто пофезло. Предстафь себе — за фсю жизнь ни разу не поймал! — Он пожал плечами. — Ты долшен быть терпелифым со мной, мейстер Гасси. Когда йа гофорю, что книги Пара-как-его-там не имеют смысла, то имею ф фиду только себя. Ты долшен понимать это так ше хорошо как герр доктор Юнг, который гофорил мне, што йа гений только ф подсознании, а ф дер ай-кью софсем не вумный.

Алхимик с трудом взял себя в руки.

— Что ж, — сказал он. — Я покажу вам всё, с чем мы работаем. И постараюсь объяснить простыми словами. Для начала осмотрите горны...

Папа Шиммельхорн изо всех сил старался слушать внимательно. «В конце концов, — убеждал он себя, — это всё ради Мамы унд шпиля церкви, унд к тому же, пока я тут не работаю, у меня получается отлично проводить время. Так что пусть герр Гасси себе болтает, а пока моё подсознание как-то ищет способ делать золото, я буду думать о своих милых кисках».

Мейстер Гансфляйш расхаживал перед ним взад-вперёд; его волосатые руки так и мелькали, словно жвала насекомого, когда он указывал на горны и тигли, мехи, щипцы и клещи, объяснял назначение слитков неизвестных металлов, огромных стеклянных колб и бутылей с таинственными и, по-видимому, сильнодействующими жидкостями, а также банок с редкими и пахучими мазями; когда разъяснял смысл каббалистических символов, выгравированных на бронзовых ступках и пестиках, оглашал названия и содержание фолиантов и тетрадей, унаследованных от Парацельса и его преемников, и наконец — хоть и с явным неодобрением и неохотой — когда демонстрировал разнообразные современные приспособления, добавленные фройляйн, начиная от неонового освещения под потолком и заканчивая тем, что Папа Шиммельхорн, припомнив свои времена работы дворником в Институте высшей физики, определил как электронный микроскоп.

Лекция продолжалась всё утро, прерываясь лишь изредка, когда Папа Шиммельхорн не мог удержаться, чтобы осведомиться у своих часов с кукушкой, сколько сейчас времени. В такие моменты Твитчгиббет неизменно высовывал свою уродливую чёрную голову из кармана мантии, оскаливал зубы и гневно таращился на нарушителя тишины — на что Папа Шиммельхорн всякий раз отвечал тем, что старался сделаться похожим на Густава-Адольфа и корчил свирепые рожи за спиной мастера Гансфляйша.

В полдень Мавронидес снова постучал в дверь, чтобы пригласить их на обед, и Папа Шиммельхорн с благодарностью вернулся в свои покои для двух часов заслуженного отдыха и развлечений, которыми воспользовался по полной программе. Затем он провёл в лаборатории остаток дня, стоически перенося в ней всё то, что было описано выше, при этом обращая как можно меньше внимания на своего наставника, развлекаясь своими часами и тайком поддразнивая Твитчгиббета. Время от времени он задавал вопросы, которые подсказывало ему подсознание: некоторые из них мастер Гансфляйш игнорировал, на другие отвечал свысока, используя самые простые слова, а один или два, казалось, ввергли его в кратковременный шок, будто Папа Шиммельхорн своим любопытством нарушил высшую алхимическую тайну.

К концу рабочего дня алхимик был совершенно измотан. Когда Папа Шиммельхорн поблагодарил его, заверив, что сам он получил массу удовольствия и с нетерпением ждёт завтрашнего сеанса, тот сухо ответил, что насчёт завтра он совсем не уверен. Попытки объяснить что-то человеку, абсолютно неспособному к пониманию, слишком его утомили, у него болит голова и к тому же сейчас он проводит несколько критически важных экспериментов...

Папа Шиммельхорн велел ему не беспокоиться. Подмигнув, он сказал, что у него и самого есть планы на парочку маленьких экспериментов, над которыми он хочет поработать со своими милыми кисками.

— Мошет быть, — с надеждой предложил он, — если мы станем работать через день, этого будет достаточно?

Мейстер Гансфляйш поспешно выпроводил его за дверь, где ждал Мавронидес, торопливо задвинул за ним засов и рухнул на верстак. Несколько минут он просто сидел, тяжело дыша, затем налил себе изрядную порцию какого-то жуткого варева из мензурки, хранившейся в запертом шкафчике. Глаза его закатились, он содрогнулся и расправил узкие плечи, на одно из которых взобрался Твитчгиббет.

— Я величайший алхимик Европы или нет? — риторически вопросил он. — Ну! Человек я или мышь?

— Хороший вопрос, босс, — пропищал Твитчгиббет, скрежеща зубами. — Но вы только послушайте, что этот старый мерзавец со мной вытворял.

— Да что он мог тебе сделать?

— Он корчил мне кошачьи рожи каждый раз, как вы отворачивались! Босс, разве мало того, что мы чуем запах его проклятого кота по всему этому дурацкому замку? Неужели мы должны смириться с тем, что он обращается со мной как с какой-то обычной крысой? Вот именно — человек вы или мышь?

— А ну, брысь в карман! — прикрикнул хозяин.

— Но, босс...

— Не спорь! Я сделаю всё, что в моих силах.

Он встал, налил себе из мензурки ещё одну порцию для храбрости, затем вышел из лаборатории по потайной лестнице и медленно поднялся в свои комнаты. Вскоре он набрался духу, чтобы сделать ещё один звонок в Цюрих и доложить о событиях дня своей нанимательнице.

Хотя она его не перебивала, он чувствовал, как во время их разговора температура в трубке стремительно падает. Тем не менее в конце концов он заявил, что, по его мнению (а оно, как ей известно, является экспертным), Папа Шиммельхорн — это угроза не только для него самого, но и для искусства и науки алхимии, для её проекта, её замка, её слуг, репутации её семьи и всего, что ей дорого. Более того, он ленив — теперь он хочет работать только через день. Он убеждал её и даже умолял немедленно отправить старика обратно в Соединённые Штаты.

— Это всё? — осведомилась фройляйн. Он признал, что всё. — В таком случае, — произнесла она голосом, живо вызвавшим в памяти образ готовящейся к броску кобры, — ты продолжишь делать ровно то, что тебе было сказано, мой маленький Каспар. Если Шиммельхорн не желает работать каждый день, ты будешь работать с ним тогда, когда он