Золото Шиммельхорна - Реджинальд Бретнор
— Меня, госпожа? Он на меня и не смотрел.
Принцесса нахмурилась. Её смех оборвался.
— Должно быть, смотрел, — отрезала она. — Это просто мужлан. Он бы никогда не посмел так смотреть на меня! — Она вернулась на кушетку. — Ниоба, принеси мне графин хорошего бренди и бокал.
Она подождала, пока Ниоба нальёт. Затем улыбнулась, глядя в бокал с бренди, и эта улыбка была родом из второго ледникового периода.
— Пусть развлекается! — пробормотала она. — Даже с Ниобой, если хочет. Если он и впрямь может превращать свинец в золото, то кому какое дело до этого?
V. Принцесса и простец: Увертюра
Ники и Эмми довольно быстро заметили, что Папа Шиммельхорн утратил свою обычную, брызжущую через край жизнерадостность. Теперь он, казалось, совершенно не замечал ни их присутствия, ни Мавронидеса — разве что когда ему об этом настойчиво напоминали. На обратном пути в их покои в цитадели его буквально приходилось направлять на поворотах. Время от времени он закрывал глаза, таинственно улыбался и облизывался. Даже Густав-Адольф, встревоженный, не раз тёрся усами о волосатое ухо хозяина и издавал жалобно-вопросительное «мяу?»
Мавронидес, впрочем, не беспокоился. Поначалу его встревожила первая реакция Шиммельхорна на фройляйн, но позже, как и она сама, пришёл к выводу, что поскольку подобная дерзость по отношению к ней просто немыслима, взбудоражить его кровь должна была Ниоба — несомненно, являвшаяся прелестной кошечкой. Он успокаивающе обратился к Ники и Эмми. Папа Шиммельхорн, сказал он им, в конце концов, впечатлительный пожилой джентльмен; как только первое впечатление поблёкнет, всё вернётся в норму. И вообще, им не стоит позволять малютке Ниобе — всего лишь простой служанке, минутному увлечению — расстраивать их.
Они почувствовали облегчение. Но когда странное настроение Папы Шиммельхорна не прошло и во время ужина — он лишь вяло ковырялся в еде, рассеянно глядя в неведомые дали и отвечая на их попытки заговорить лишь невнятным мычанием, — в конце концов сдались. Заверив друг друга, что через час-другой он снова станет прежним энергичным собой, они сообщили ему, что собираются прогуляться по берегу, возможно, искупаться или пособирать ракушки.
Они оставили его во власти грёз, но эти грёзы не были мирными и созерцательными. Какое-то время он прилежно пытался дать полную волю своему талантливому подсознанию, ибо знал, что даже сейчас оно из всех сил работает над проектом сложного устройства, которое, по некоторым намёкам его внутреннего голоса, безотказно превратит свинец в золото; в частности оно пыталось определить точную форму и пропорции конструкции из новеньких, чистых проволочных вешалок, на которой должен был быть выращен ужасающе сложный кристалл. Папа Шиммельхорн пытался запечатлеть эти хитросплетения зелёным фломастером на куске коричневой упаковочной бумаги. Однако внутренние голоса то и дело прерывали его. Один из них, тихий и предостерегающий, твердил, что фройляйн-принцессин — это однозначное табу, и что ему следует довольствоваться теми двумя прелестными кисками, которыми его уже наградила судьба. Единственная проблема заключалась в том, что голос этот подозрительно напоминал голос Мамы Шиммельхорн; в нём слышалась саркастическая острота, в то время как другой голос — определённо его собственный, вещающий с гормональной настойчивостью — твердил, что все женщины, независимо от их социального положения, одинаковы. Он напомнил ему об одной бельгийской баронессе, с которой Папа когда-то провёл несколько бурных недель, и об интересной смуглой даме, утверждавшей, что её предки принадлежали к бразильской знати времён дона Педру{10}. Предостерегающий голос шептал, что ему должно быть стыдно — ах, какой грязный старикашка! — тогда как второй прямо заявлял, что, как писал дер поэт Рудьярд Тфейн, Чуди О’Греди унд супруга герра оберста станофятся родными сёстрами, стоит им только снять дер исподнее{11}.
Наконец, после двухчасовой моральной борьбы, он с глубоким вздохом позволил себе убедиться в том, что прогулка по берегу и, возможно, освежающий заплыв помогут решить его проблемы. Он разоблачился до пёстрых трусов в зелёный, розовый и жёлтый горошек и сандалий-хуарачей, накинул махровый халат и отправился в путь, инстинктивно возвращаясь путём, который вёл к апартаментам самой принцессы. «Ничего плохого не случится, — убеждал он себя, — если я просто пройду мимо её двери…»
Приближаясь к цели, он почувствовал, что сердце забилось чаще, дыхание стало глубже, а в корнях бакенбард покалывает. Он замер перед дверью. Та была приоткрыта — совсем чуть-чуть. Именно так влюблённая дама могла бы оставить дверь открытой, приглашая любовника. Точно так же, по правде говоря, не раз и не два двери оставляли приоткрытыми специально для него.
Предостерегающий внутренний голос пробормотал невразумительный аргумент. Но у него не было ни единого шанса. Папа толкнул дверь чуть шире. Осторожно постучал. Никто не ответил. Тишина. Он вошёл. Комната была пуста, но в дальнем конце огромного зала ещё одна дверь была приоткрыта на дюйм-другой, маня к себе. Массивной поступью он на цыпочках пересёк великолепный персидский ковёр. Заглянул внутрь.
Принцесса сидела перед резным золочёным флорентийским туалетным столиком спиной к нему. Она расчёсывала свои сияющие волосы, теперь свободные от шпилек. И, как он увидел, была великолепно обнажена.
У него перехватило дыхание. Папа легонько постучал в дверь.
— Входи, Ниоба, — бросила принцесса через плечо. — Заходи, девочка, не стой там!
— Ку-ку! Йа тебя фишу! — игриво проревел Папа Шиммельхорн.
Принцесса резко обернулась. Откинув волосы, она встала… Папа Шиммельхорн уставился на неё. Мгновение он просто стоял, вытаращив глаза и хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Никогда, никогда за всю свою долгую жизнь он не созерцал столь прекрасного зрелища. Его предостерегающий голос слабо пискнул и затих.
— Ах, фаша сфетлость! Ах, майне прелестная маленькая Филли… ах, герр готт, как красифо! — Он широко раскинул руки, словно желая обнять весь мир. Его халат распахнулся, явив взору не только мускулистую грудь и яркие трусы в горошек, но и поразительную степень его впечатлённости. — Вундершон! Послюшай, маленькая фаша светлость, на улице шпринг, унд фсе эти прелестные зфёзды, унд мы мошем
