Золото Шиммельхорна - Реджинальд Бретнор

Филиппа подождала, пока всхлипывающий мейстер Гансфляйш удалится. Затем скомандовала:

— Приведите ко мне этого Шиммельхорна. И, пожалуй, его девиц тоже.

Мавронидес замялся.

— Ваше высочество, — произнёс он извиняющимся тоном, — возможно, его не получится привести немедленно. Он... он может быть занят своими любимыми, э-э, упражнениями. В таком случае ему... ну, потребуется время, чтобы одеться.

Она тонко улыбнулась.

— Очень хорошо. Приведите их в мои покои ровно через час.

Мавронидес оказался совершенно прав в своей оценке деятельности Папы Шиммельхорна. Он тактично постучал в дверь, подождал, пока хихикающая Эмми чуть приоткроет её, объявил, что их вызывает принцесса, и сказал, что зайдёт за ними позже.

Когда он вернулся, все уже были готовы. Ники и Эмми скромно облачились в свои лучшие парижские костюмы, Папа Шиммельхорн надел облегающие джинсы, сандалии-хуарачи, ярко-красную рубашку с вышитыми кактусами, осликами и спящими мексиканцами, и свои наручные часы с кукушкой. На его плече, освобождённый по этому случаю из-под домашнего ареста, восседал Густав-Адольф. В бумажном пакете Папа нёс одни из своих особенных часов с кукушкой, припрятанные в саквояже. В них было трио кукушек, которые не просто выкрикивали банальное «ку-ку!», а мелодичным йодлем выпевали часы на фоне заснеженного Маттерхорна.

— Ах, Густав-Адольф, — провозгласил он, — для фройляйн-принцессин это будет отличный подарок. Она смошет их слюшать пока сидит, шьёт и смотрит телефикторины или читает маленькие готические романы, как Мама.

Каким-то образом, ни разу не спросив описания внешности фройляйн фон Гогенхайм, и зная, что она пользуется определённым авторитетом, Папа нарисовал себе образ женщины зрелых лет, возможно, чуть моложе его жены, чуть менее решительной, но, вероятно, с очень похожими взглядами на людей, манеры и жизнь в целом.

Пока они шли за Мавронидесом по лестницам и бесконечным коридорам, он мысленно репетировал приветственную речь. Подобно своему деду, водившему многих коронованных особ по альпийским дебрям, он сначала поклонится — грациозно, но независимо, как подобает истинному швейцарцу, — затем пробормочет: «Целую ручку, фаша сфетлость», и если она протянет руку, исполнит это столь же аристократично, как любой эрцгерцог.

Увы, но все эти благие намерения пошли прахом. Они вошли в крыло замка, напоминавшее пышное венецианское палаццо с примесью Нойшванштайна, миновали последний коридор, уставленный бюстами на пьедесталах, прекрасными обнажёнными статуями античных времён и великолепными гобеленами. Подойдя к огромной полированной двери, Мавронидес деликатно постучал. Дверь тут же распахнулась, и он жестом пригласил их войти.

— Принцесса Филиппа Теофраста Палеолог Бомбаст фон Гогенхайм! — провозгласил он.

Папа Шиммельхорн увидел гостиную, которую влюблённый король мог бы обставить для Лолы Монтес{9}, но не обратил никакого внимания на обстановку. Перед ним, в ярком свете, льющемся из высоких окон, полулёжа на кушетке в стиле ампир, всё ещё в парадном облачении и с потрясающим декольте, выставленным в самом выгодном свете, находилась фройляйн.

Он замер на месте. Дар речи на мгновение покинул его.

— Майн готт ин химмель! — выдохнул он, скорее для самого себя, чем для всех остальных. — Какая роскошная кошечка!

Папа даже не почувствовал, как Мавронидес пнул его в голень, и не услышал удивлённых вздохов своих спутниц. Он просто стоял, вытаращив глаза и глупо ухмыляясь, пока принцесса поднималась и плавной походкой приближалась к нему.

— Йа, йа! — пробормотал он, тщетно пытаясь проникнуть рентгеновским взглядом сквозь её наряд. — Герр доктор Румплер был прафф! Ф шфейцарских банках скрыто гораздо больше, чем кашется на перфый фзгляд.

Фройляйн, казалось, не расслышала. Вместо этого она рассматривала Густава-Адольфа.

— Ваш кот в самом деле красавец, герр Шиммельхорн, — сказала она. — Но не думаю, что ему понравится, если вы будете называть его кошечкой. — Она почесала подбородок Густава-Адольфа, и тот ответил страстным «мррроу», идеально выразившим чувства хозяина. — Идёмте, присаживайтесь вместе с вашими прелестными подругами, и мы поговорим сразу после того, как нас представят должным образом.

Папа Шиммельхорн промолчал, поскольку Мавронидес снова пнул его. Их подвели к креслам в стиле ампир. Фройляйн, ставшая теперь истинной принцессой, приступила к расспросам. Удобно ли им? Предоставили ли слуги всё, что может им потребоваться? И не находят ли они климат Малого Палеона совершенно божественным? Ники и Эмми с энтузиазмом благодарили за гостеприимство, а Папа Шиммельхорн, всё ещё ослеплённый, отделывался кивками, смешками и невнятным бормотанием.

Наконец, когда она перешла от светской беседы к делам, поймав стальной взгляд Мавронидеса, он сумел выдавить, что фсё идёт прелестно; что йа, он мошет работать с мейстером Гасси, от которого толку софсем немного, унд он фечно фоняет горшками унд дымит огнём, унд что он не перешифает нашшот этого, поскольку ф подсознании он гений. Всё ещё не до конца придя в себя, он продемонстрировал работу своих часов с кукушкой, объяснив, что никто другой не смог бы такое изобрести, и презентовал поющие йодлем часы.

— Фаше фысочестфо, — солгал он, — йа сделал это специально для фас. Фозмошно, фы пофесите их в ванной, штоб маленькие кукушки фидели, как... — Он осёкся, хихикая про себя и даже покраснев от представшей перед глазами картины.

Фройляйн знаком велела служанке забрать часы. Она поблагодарила его за внимание, похвалив сообразительность, и велела спутницам беречь Папу, ведь он, в конце концов, гений. Мавронидес взял его под локоть и развернул к выходу.

— До свидания, герр Шиммельхорн, — сказала Фройляйн. — Ауфвидерзеен.

— Ауфвидерзеен, фаша сфетлость, — отозвался Папа Шиммельхорн. «Филиппа Теофраста Бомбаст фон унд так далее, — думал он, пока Мавронидес выталкивал его за дверь. — Может, когда мы узнаем друг друга получше, я буду звать тебя просто Филли».

На обратном пути Мавронидес сообщил ему, что никогда прежде не видел принцессу столь милостивой, снисходительной и терпеливой. По правде говоря, это было выше его понимания, и он предостерёг старика, чтобы тот не вздумал этим пользоваться и не позволял себе ни малейшей дерзости.

Папа Шиммельхорн хлопнул его по спине.

— Герр Зорба, — заявил он, — она добра ко мне, потому што йа гений. — Но в голове у него крутилась совсем другая мысль. «Может быть, — говорил он себе, — она такая же, как другие женщины и видит, что у меня ещё полно пороха в пороховницах...»

Тем временем принцесса развернулась от двери к своей служанке.

— Клянусь богами Греции! — воскликнула она. — Всеми сатирами клянусь! Самим Минотавром! — Она расхохоталась. — Ниоба, а я-то думала, что