Золото Шиммельхорна - Реджинальд Бретнор

Не говоря больше ни слова, он повернулся к своим садовникам, а Папа Шиммельхорн ушёл в свою комнату, чтобы рассказать об этом Хамфри.

Лишь к полуночи следующего дня мейстер Гансфляйш наконец вернулся домой. В сопровождении Исмаила и ещё одного слуги, тащивших пакеты и коробки Папы Шиммельхорна, он направился прямиком в свою лабораторию. Приказав оставить всё у дверей, он дождался, пока слуги уйдут, и лишь тогда затащил вещи внутрь. Бегло оглядевшись, он отметил, что Папа Шиммельхорн и впрямь трудился не покладая рук. Гансфляйш злорадно хихикнул: мысль о том, что старик корпит над работой лишь потому, что теперь неспособен на иные, менее тайные забавы, была ему крайне приятна. Затем так быстро, как только позволяли ноги, поспешил в свою башню.

Он отпер дверь, вошёл и включил свет. Всё, казалось, было в порядке, но он мгновенно почувствовал: что-то не так. Чего-то определённо не хватало. Он нервно нахмурился, снова опасливо огляделся — и вдруг понял.

Твитчгиббета, его вечного спутника, нигде не было видно.

Он топнул ногой.

— Явись, крысиный бес! — скомандовал он.

Ни ответного писка, ни шороха. Только тишина.

— Явись! — пронзительно закричал он. — Предстань передо мной! Именем всех Сил Тьмы, — он перечислил несколько самых авторитетных имён, — заклинаю тебя! Явись немедленно!

В мёртвой тишине, послужившей ему ответом, он огляделся и понял, что исчез не только Твитчгиббет — пропал и гомункул Хамфри. А вместе с ним и его бутыль.

Алхимик впал в неистовство. Он метался по комнатам, проверяя каждое окно, каждую дверь. Всё было в точности таким, как до его отъезда. Он обыскал каждый закуток, каждый шкаф и чулан. Он вышвыривал книги с полок и перерыл всю постель. Добрых полчаса он переворачивал всё вверх дном, прежде чем осознал: ничего не спрятано, ничего не тронуто. Его сокровища были целы: древние книги, бронзовый ключ от одной из семи запретных дверей Лабиринта. В голове роились безумные мысли и дикие догадки: Папа Шиммельхорн со своим котом как-то пробрались сюда, украли его фамильяра с Хамфри и испарились. Но эта мысль была слишком нелепой даже для него — Твитчгиббет превратил бы в фарш любое количество котов. Или, может быть, принцесса приказала убрать их, чтобы лишить его силы? Или сам Твитчгиббет переметнулся к врагу? Нет, исключено — Твитчгиббет связан с ним контрактом.

И тут его озарила новая догадка — та самая, что уже пришла в голову Папе Шиммельхорну.

Он сел, вспоминая, как дерзко бросил вызов Силам, даровавшим ему фамильяра; как заявил, что любой чудотворец его уровня обойдётся и без их помощи; как презрительно аннулировал купчую, которую собирался подписать.

Очевидно, в этом и было всё дело. Твитчгиббета просто конфисковали, а Хамфри утащили вместе с ним в наказание человеку, осмелившемуся пренебречь самим Адом. Если задуматься, то в воздухе и впрямь отчётливо пахло серой. Эта мысль была пугающей и в то же время странным образом льстила его самолюбию. Ясно же, что руководство Твитчгиббета ценит мейстера Гансфляйша. Что же касается потери гомункула, то от Хамфри всё равно никогда не было особого толку — тот всячески давал понять, что не одобряет почти ни один из проектов алхимика.

Всё ещё взбудораженный, но с восстановившейся самооценкой, он приготовился отойти ко сну, предварительно тщательно начертив несколько мощных диаграмм и нараспев произнеся дюжину действенных защитных заклинаний на случай, если кто-то из подельников Твитчгиббета вздумает зайти в гости. Засыпая, он строил планы: что предпринять, если Папа Шиммельхорн — вопреки всякой вероятности — преуспеет в своих изысканиях. Как приписать его заслугу себе и каким образом окончательно избавиться от нежелательного коллеги. Грезя наяву, он улыбался во сне. Ему снилось, будто он сидит на поганке, а прекрасная фея-крёстная касается его своей палочкой, и он мгновенно превращается в прекраснейшего из принцев. И вот она — фройляйн-принцесса-жрица — раскрывает ему свои объятия...

Папа Шиммельхорн провёл день в завидной праздности. Он разок заглянул в лабораторию, чтобы проверить дела и внести последние правки, поиграл в прятки с Густавом-Адольфом на крепостных стенах, а после обеда они с Хамфри очень мило и познавательно побеседовали. Гомункул снабдил его массой сведений — сплошь пренеприятных — касательно прошлого мейстера Гансфляйша. Он взял с Хамфри обещание ни в коем случае не доверять алхимику, потребовал принять меры предосторожности против заклятий и ядов и быть особенно осторожным после того как он даст принцессе зелье.

— Ибо видите ли, добрый мейстер Шиммельхорн, — вещал Хамфри, — этот гнусный скот сам без ума от неё. И когда он узнает, что она влюблена в вас — а помяните моё слово, так и будет! — то не остановится ни перед чем, чтобы покончить с вами. Да, и её тоже уничтожить, и весь мир, если потребуется!

Мысль о том, что Каспар Гансфляйш лелеет в своей костлявой груди такую страсть, показалась Папе Шиммельхорну в высшей степени нелепой, о чём он и заявил, изумлённо качая головой. Ему даже стало немного жаль алхимика — что Хамфри мгновенно подметил своим зорким глазом. Получив суровое предупреждение не поддаваться столь благородным чувствам, Шиммельхорн сыграл с гомункулом партию в шахматы, закончившуюся дружеским патом. Наконец, после ужина, он отправился поплавать со своими кисками, которые любезно сообщили ему, что даже в своём нынешнем прискорбном состоянии он им гораздо милее, чем юнцы с Малого Палеона. Он лёг рано и спал крепко, просыпаясь лишь изредка, чтобы немного помучиться вопросом: сработает ли зелье? Удастся ли ему незаметно его подсунуть? И — самое главное — подействует ли оно на фройляйн достаточно сильно, чтобы она захотела дать ему противоядие? Затем он гадал, не слишком ли мало положил того самого, последнего, критически важного ингредиента, тревожился минуту-другую и снова засыпал.

Если бы он знал, что тем же вечером Сарпедон Мавронидес позвонил фройляйн, доложил о его якобы муках совести и объявил, что долгожданная трансмутация вот-вот будет достигнута, то тревожился бы ещё сильнее. Ведь фройляйн недвусмысленно заявила: хотя она вернётся, чтобы стать свидетелем триумфа и соизволит выслушать его рабские извинения, ни при каких обстоятельствах она не простит его проступка. «Противоядие он получит, — сказала она себе, — но не раньше, чем окажется очень, очень далеко от Малого Палеона. А потом... — она тонко улыбнулась,