Золото Шиммельхорна - Реджинальд Бретнор
— О, йа не знаком с этими греческими обычаями, — подозрительно проворчал Папа Шиммельхорн.
— Это всего лишь метафора, — пояснил Хамфри, — из пьесы мейстера Уилла. Но я утомлён. Наклонитесь ко мне, чтобы я мог вам её нашептать...
Папа Шиммельхорн послушно склонился, и Хамфри встал на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха. Он прошептал формулу, повторив её трижды.
— Помните, — настойчиво произнёс он, — что мощь его не поддаётся измерению. Последний ингредиент следует добавлять непосредственно перед тем, как вы плотно закупорите флакон. И сами ни в коем случае не вдыхайте ни капли. Используйте его, когда вы с принцессой будете совсем одни, или, по крайней мере, когда она будет смотреть прямо на вас, ибо на неё оно подействует так же, как на новорождённого гусёнка, только что вылупившегося из яйца!
Папа Шиммельхорн пообещал соблюдать строжайшую осторожность, от всей души поблагодарил его, нежно вернул в бутыль и надёжно спрятал в тайнике.
Затем он поспешил вниз в лабораторию и немедленно принялся за работу.
В груди его затеплилась надежда, но он держал себя в руках. Первым делом Папа убедился, что трупик Твитчгиббета полностью испепелён в самой жаркой из печей мейстера Гансфляйша, а пепел аккуратно спущен в уборную. Затем он с жадностью принялся обыскивать полки и шкафы алхимика в поисках веществ, указанных Хамфри. Через несколько минут Папа нашёл их все до единого. Волнуясь, он наливал и взвешивал, смешивал и отмерял. Некоторые вещества явно были органическими, довольно сомнительного происхождения, другие же минеральными; некоторые из них дымились и шипели при соединении. В итоге в его флаконе оказалось около рюмки жидкости — на вид разочаровывающе густой, серовато-зелёного цвета. Хамфри предупреждал, что в неё нельзя добавлять более одной капли последнего ингредиента — жидкого фиолетового флюида из пипетки.
Некоторое время Папа созерцал сосуд, держа пипетку над флаконом в правой руке, а специальную пробку — в левой. «Значит, герр Хамфри сказал только одну капельку, — подумал он. — Унд, возможно, он прав. Но он такой масенький, может, он думает, что одна капелька — это в самый раз для хом-ункл-юсов. Принцесса, может, унд не такая рослая, как Мама, но всё же довольно крупная девушка...»
Решив не рисковать, он задержал дыхание, быстро капнул три капли и вогнал пробку. К его изумлению, жидкость во флаконе перестала быть мутной; теперь она была кристально чистой. Он уставился на неё, и его непогрешимое подсознание подало голос: «Папа, — заявило оно, — эта штука сработает! Очень скоро — хо-хо-хо! — дер грифель вернётся в дер карандаш, совсем как в былые времена».
Эта мысль так его вдохновила, что он пробыл в лаборатории до самого ужина, работая над деталями своей золотопроизводящей машины и позволяя фантазии вновь блуждать среди хорошеньких кисок, которых он знавал в прошлые годы, и тех многих, с которыми он надеялся познакомиться в будущем. Изредка он даже вспоминал о принцессе.
За ужином Ники и Эмми нашли его очень похожим на прежнего себя, и сначала даже подумали, будто он уже чудесным образом исцелился, попытавшись немедленно заманить его в постель. Но он был вынужден дать им понять, что ничего подобного не произошло, и уговорить их отправиться на прогулку в деревню, как они и планировали, чтобы местные юноши — он картинно вздохнул — могли показать им живописные руины Малого Палеона при лунном свете.
Папа ответил на их прощальные поцелуи, обнял каждую с теплотой любящего дедушки и наказал им не делать ничего такого, чего бы не сделал он сам. Затем, убедившись, что они ушли, достал бутыль Хамфри из тайника и снова извлёк его на белый свет.
— Ах, мейстер Шиммельхорн, — сказал проснувшийся гомункул, — удалось ли вам сварить зелье?
Папа Шиммельхорн вынул флакон из кармана и показал ему.
— И оно надёжно запечатано?
— Йа, натюрлих.
— И вы были осторожны и не добавили больше той малой доли последнего ингредиента, как я вас предупреждал?
Солгав, Папа Шиммельхорн сообщил, что добавил ровно одну каплю.
— Но теперь у меня дер проблема, — продолжил он. — Принцесса меня ненафидит. Как мне устроить так, штобы мы оказались софсем одни? Или штоб мы были рядом унд она смотрела только на меня, когда фдохнёт дер зелье?
Крошечный лоб Хамфри сморщился в раздумье.
— Разве у вас нет друзей в этом замке? — спросил он. — Я слышал, как Гансфляйш говорил о некоем греке по имени Мавронидес, которого он недолюбливает и который, по слухам, имеет большое влияние на принцессу.
— Йа, это герр Сарпедон Мавронидес, дер майор-дом, только йа зофу его Зорба. Он был моим другом, пока йа не стал ухлёстыфать за ней. С тех пор он сердится на меня унд не разгофарифает. Ишшо есть Исмаил, которого арабы чик-чик, когда он был маленьким малшиком, штобы позфолить ему работать ф дер гареме.
Хамфри кивнул.
— А как продвигаются ваши изыскания? Дошли ли вы до того момента, когда можете превратить хотя бы чешуйку тусклого свинца в яркое золото? По моему опыту, такой успех мог бы стать более веским доводом в вашу пользу, чем любые попытки взывать к милосердию или здравому смыслу, ибо золото способно быстро менять мысли принцев и принцесс. Будь я на вашем месте, мейстер Шиммельхорн, я бы отправился прямиком к этому Сарпедону и сообщил ему, что вы находитесь на грани достижения результата, который её интересует. А затем скажите, что вас самого глубоко мучит совесть, что вам искренне стыдно за ваше прискорбное покушение на её августейшую особу, — он взглянул на него и едва заметно подмигнул, — и что единственное ваше желание — покорнейше просить её королевского прощения.
— Гут, гут! Герр Хамфри, фы вумный хом-ункл-юс. Йа попробую. Но не сегодня,
