Золото Шиммельхорна - Реджинальд Бретнор
Папа Шиммельхорн стоял у своей машины. Увидев принцессу, он рухнул на одно колено, склонил голову и скорбно пробормотал:
— Фаша сфетлость, фаша сфетлость!
— Велите этому человеку встать, — распорядилась она.
— Встаньте, герр Шиммельхорн, — скомандовал Мавронидес.
Папа Шиммельхорн поднялся, и тут же из-за его спины выскочил мейстер Гансфляйш. Оттолкнув старика в сторону, он зашарил в кармане своего халата.
— Смотрите, ваша светлость! Смотрите, что у меня для вас есть! — Он с жаром протянул маленькую свинцовую статуэтку с пышной грудью, солидными бёдрами и обвивающими её змеями. — Это антикварная вещь, ваша светлость. Ваша собственная богиня со змеями! Я выбрал её специально. Это символично!
Она отмахнулась от него.
— Полагаю, сойдёт не хуже любого другого предмета, — сказала она и указала на Папу Шиммельхорна. — Отдай ему!
Сердито облизывая сухим языком кривящиеся губы, мейстер Гансфляйш исполнил приказание.
Папа Шиммельхорн принял крошечную фигурку и установил её точно в центре керамической плиты. Принцесса жестом указала Мавронидесу:
— Включайте машину.
Папа Шиммельхорн нажал большую красную кнопку. Моторы взвыли; шестерни со скрежетом вгрызлись друг в друга; воздух прорезали вспышки и светящиеся шаровые молнии; синий луч потемнел, стал дико-фиолетовым и с жутким стоном залил статуэтку своим мрачным светом.
Мавронидес быстро отступил на шаг, сотворив защитный знак. Мейстер Гансфляйш испуганно отпрянул. Только Папа Шиммельхорн и принцесса не сдвинулись с места.
Целых пять минут, в течение которых старик не сводил глаз со своих часов с кукушкой, шум и ярость продолжали нарастать. Когда настало время, никто не услышал тихого голоса кукушки. Он нажал кнопку выключения. Постепенно фиолетовый луч истончился и побледнел, грохот утих, электрические разряды погасли.
Статуэтка всё так же стояла на плите. Она не сдвинулась ни на миллиметр. Но она больше не была тусклой и свинцовой. Она сияла. Не было никаких сомнений — абсолютно никаких — в том, что теперь она состояла из чистейшего золота.
Папа Шиммельхорн взял её. Благоговейно держа её в обеих ладонях, словно подношение божеству, он повернулся к принцессе, стоявшей всего в футе от него. С усилием — ибо её изумительное декольте притягивало взгляд, как магнит, — он поднял глаза на неё.
— Фаша сфетлость, — прошептал он, — фот фаше дер золото!
И одновременно его правый большой палец ловко раздавил крошечную ампулу. На мгновение он затаил дыхание...
Внезапно зрачки её огромных глаз расширились, выражение лица преобразилось до неузнаваемости, перестав напоминать что-либо, что ему доводилось видеть прежде. Но она смотрела не на статуэтку. Её взор был прикован к самому Папе Шиммельхорну.
Фройляйн приняла золотой предмет, даже не взглянув на него; и когда она заговорила, её голос был медленным, очень нежным и удивительно мелодичным.
— Вы хорошо потрудились, — промурлыкала она. — Вы очень хорошо потрудились...
— Да-да, именно так! — затараторил мейстер Гансфляйш. — Вы и представить не можете, как тяжело я работал. Я...
Она даже не взглянула на него.
— Сарпедон, — сказала она, — вели этому... существу уйти. Пусть смердит и разводит свою грязь в какой-нибудь другой день.
Она подождала, пока Мавронидес без лишних церемоний выпроводил его за дверь.
— А теперь, — добавила она, — я удалюсь в свои покои. Мне нужно о многом... подумать. Через час пришлите ко мне герра Шиммельхорна.
То, что произошло с фройляйн фон Гогенхайм, было настолько внезапным и ошеломляюще всеобъемлющим, что она едва могла вообразить, а тем более поверить в то, что ещё совсем недавно чувствовала и думала совершенно иначе. Перед ней стоял Папа Шиммельхорн, которого, как ей вдруг стало ясно, она никогда по-настоящему не видела, и, глядя на него так впервые, фройляйн осознала, что раньше не знала даже саму себя. Как могла она всю взрослую жизнь верить, что страстно ненавидит мужчин, когда на самом деле — теперь-то это ей было известно — она ненавидела лишь презренную ничтожность всех тех, кого встречала? Она, швейцарский банкир, принцесса-жрица, священная хранительница ещё более священных тайн, светская правительница этого древнего острова, духовный пастырь его народа! Женщине такой власти и талантов — и к тому же пугающе красивой — не нужен обычный мужчина. То, чего тайно требовала её душа, по чему она всегда томилась, был герой классического образца. И вот он стоял перед ней: с бородой, как у Зевса, высокий, как титан, с мышцами Геракла, старый, как Приам, но сохранивший всю силу юности и благородную простоту гомеровских страстей!
«Боги! — подумала она. — Что я наделала? Что я с ним сотворила?» Повернувшись к Мавронидесу, она отдала ему инструкции и, изо всех сил стараясь скрыть внутреннее смятение, вылетела из лаборатории, поспешив в свои покои. Там она быстро позвала Ниобу, скинула свои борджианские доспехи, облачилась в целомудренный пеньюар из золотого ламе{13} и распустила свои великолепные волосы. Раздвинув полог, опустилась на колени подле своей огромной кровати с балдахином и поцеловала подушки и покрывала.
Она снова вбежала в салон и обнаружила Ниобу, которая смотрела на неё, разинув рот.
— Не стой столбом, дитя! — воскликнула она. — Принеси мне прекрасного белого вина, самого лучшего, как следует охлаждённого! Принеси два бокала на ножках — из лучшего хрусталя. Затем позови ко мне Исмаила. Я составлю меню для банкета — ах, как мы будем пировать сегодня! — и Исмаил подаст нам его здесь; он знает правила этикета. Проследи, чтобы стол был накрыт на двоих. О, но конечно — я же тебе не сказала! Сегодня, Ниоба, у меня открылись глаза. Боги заговорили со мной. Впервые я разглядела герра Шиммельхорна таким, какой он есть. Он подлинный олимпиец! Таких мужчин не существовало со времён античных героев. А теперь спеши, спеши, спеши!
Она возбуждённо захлопотала, накрывая маленький столик рядом с раскладным креслом: два хрустальных кубка, две маленькие дамастовые салфетки, и наконец достала дрожащими руками маленький флакон с антидотом, приготовленным мейстером Гансфляйшем. Пришёл Исмаил, с поклонами и улыбками (он уже слышал от Ниобы о её преображении), и получил меню банкета для передачи шеф-повару.
Когда всё было готово, принцесса попыталась успокоиться и ожидать с достоинством, подобающим принцессе. Но не смогла. Она мерила комнату шагами, заходила
