Золото Шиммельхорна - Реджинальд Бретнор

Наконец, ровно через час, она услышала деликатный стук Мавронидеса в дверь. Пока Ниоба открывала, Мавронидес прошептал на ухо Папе Шиммельхорну:

— Скоро вы узнаете свою судьбу! Не думаю, что принцесса сейчас очень сердится, но всё же помните: вы должны быть по-настоящему смиренным и раскаявшимся.

— Принцесса желает, чтобы вы вошли к ней один, герр Шиммельхорн, — сказала Ниоба. Она проводила Мавронидеса, который, поклонившись, удалился, помедлив лишь столько, чтобы легонько подтолкнуть Папу Шиммельхорна и закрыть за ним дверь.

Папа Шиммельхорн нерешительно двинулся в комнату, опустив глаза и приняв подобающе смиренный вид. Он был так занят изображением раскаяния, что даже не видел лица фройляйн. Медленно он приблизился к ней и довольно неуклюже опустился на колени.

— Целую руку, э-э, фаша сфетлость, — начал он. — Ах, йа хотел бы дер изфиниться — тойсть...

Он осёкся. Она стояла перед ним и протягивала ему обе руки.

— Не вы должны извиняться, майн герр! — страстно промурлыкала она, — а я! Подумать только, что я с вами сделала! Но пойдёмте, возьмите меня за руки! Постойте здесь мгновение со мной. Я всё исправлю...

Он взял её за руки с некоторой опаской.

— Просто я не узнала вас — того, кем вы являетесь на самом деле. Всю свою жизнь я, жрица Минотавра, ждала героя — Ахиллеса, Одиссея, Тесея! Вы пришли — а я не узнала вас. Я совершила в отношении вас ужасную несправедливость. Это было непростительно. Но, к счастью — ах, к какому счастью! — это поправимо. Мы вместе выпьем вина, и через несколько минут вы будете исцелены!

Папа Шиммельхорн поднялся на ноги. Он заглянул в её глаза. Они больше не были ледяными колодцами, способными поглощать жертвенных дев; теперь это были глубокие, тёплые, сияющие омуты, в которых любовник мог бы с радостью утонуть.

Она усадила его. Своими руками налила вина и, добавляя антидот ему в бокал, поцеловала его в губы. Затем села рядом и подняла свой бокал.

— Мой принц! — прошептала она. — Любовь моя! Я слишком долго ждала тебя.

Они выпили, глядя друг другу в глаза, и повторили. Папа Шиммельхорн, переживая одно изумление за другим и только сейчас осознав, насколько эффективным на самом деле оказалось любовное зелье Хамфри, обнаружил, что почти лишился дара речи. Он почувствовал, как по нему пробегают знакомые электрические токи и с восхищением уставился на принцессу.

— Ах, майн готт! — воскликнул он. — Какая красота! — А затем воскликнул: — Пьём до дна! — и осушил бокал.

Она рассмеялась девичьим смехом, тронутая его простотой. Взяла его за руку и повела в спальню, усадив на край огромной кровати. Медленно повернулась перед ним, а затем подошла ближе.

— А теперь, мой принц, — приказала она, — раздень меня!

Как и всегда, Папа Шиммельхорн оказался на высоте положения.

Совершенно неудивительно, учитывая ужасный шок от внезапной утраты мужской силы, горькое страдание от необходимости это терпеть и всепоглощающий восторг от мгновенного и полного выздоровления, что вторая половина дня прошла для Папы Шиммельхорна радостно и бурно. И, учитывая, что за всю свою жизнь она никогда прежде не познавала глубин собственной страсти и не находила достойного её объекта, вовсе не удивительно, что фройляйн упивалась им и своим новообретённым «я» с таким же энтузиазмом.

В своё время он познал немало милых кисок всех размеров и мастей, темпераментов и способностей: одни были жеманными, застенчивыми и неопытными, другие — наглыми и искушёнными, как гостиничные матрасы. Филиппа Теофраста Палеолог Бомбаст фон Гогенхайм была совсем другого поля ягодой, и если бы он был в состоянии соображать ясно, то даже тогда мог бы понять, что в постели он оказался, образно говоря, вовсе не с милой кошечкой, а с гораздо более крупным и совершенно диким представителем того же семейства. Принцесса была, мягко говоря, тигрицей — прекрасной тигрицей, нежной тигрицей, пылко любящей, но всё же тигрицей, — к тому же получившей мощную сверхдозу, несомненно, самого эффективного любовного зелья во всей истории. Однако в своей наивности Папа Шиммельхорн просто решил, что она суперкиска, поздравил себя с удачей и воспользовался представившейся возможностью на все сто.

Их разговоры на протяжении всего дня были обрывочными — краткие выражения взаимного желания, взаимной покорности, взаимного обладания; малозначащие тонкие нотки рядом с безмолвной, но куда более бурной музыкой, которую они творили.

Наконец, когда день стал клониться к вечеру и подошло время ужина, по её предложению они вместе приняли роскошную ванну. Она, теперь сияющая, снова надела свой золотой пеньюар и принесла ему великолепный парчовый халат, сшитый полтора века назад для её всемирно известного предка; принцесса заявила, что этот наряд лишь подчёркивает его царственную осанку и героическую стать. Вызванная Ниоба принесла им ещё одну бутылку прохладного белого вина, и за ним они вели лёгкую беседу — разговор новоиспечённых пылких любовников, в котором слова кажутся почти бессмысленными, а чувства правят безраздельно.

Папа Шиммельхорн, совершенно ослеплённый, почти не вслушивался в её слова. Она говорила о скрывающихся под землёй тайнах, о секретах, которые со временем раскроет ему. Рассказывала о древних мистериях и церемониях, в которых не участвует никто, кроме её верных подданных на Малом Палеоне; о богинях со змеями и жрицах; о юношах и девушках, которые, смеясь и рискуя жизнью, танцуют с быками; о том, как мало на самом деле знают глупые археологи, раскопавшие Кносс на главном острове, об истории и мифах Крита. Но вместе с тем она пела ему песни о любви, время от времени прерываясь, чтобы предложить Папе свой бокал вина и ласково поцеловать.

Внезапно она вздохнула.

— Любовь моя, любовь моя! — воскликнула она. — Я была в восторге, я была околдована! Но мне нельзя забывать — и ты сам не должен позволять мне забывать, — что у меня есть обязанности! Перед банкетом я должна повидать Сарпедона и дать ему инструкции по хозяйству. Он самый верный из моих слуг, и будет обижен, если я пренебрегу им. Кроме того, — она снова поцеловала его, — я должна рассказать ему о нас, чтобы и он мог порадоваться и начать планировать подобающие торжества. Так что одевайся, мой обожаемый, ибо у тебя тоже есть обязанности.

— Йа, — с сожалением ответил Папа Шиммельхорн. — Мне нушно фернуться унд покормить моего Густава-Адольфа. Он храбрый кот. Никакой другой кот не смог бы