Золото Шиммельхорна - Реджинальд Бретнор
Папе Шиммельхорну пришло в голову, что Мама, узнай она об этом, весьма скептически отнеслась бы к его внезапному облагораживанию, и особенно к его причинам. Но что-то подсказывало ему, что упоминать об этом было бы неосмотрительно. В прошлом ему всегда удавалось как-то проскользнуть мимо подобных моментов, а сейчас было гораздо проще расслабиться и наслаждаться приятными привилегиями принца.
Они славно пировали, попивая превосходные вина. Окружённые необычайно весёлым Исмаилом и счастливой, как птичка, Ниобой, они изысканно и тонко предавались любви — глазами, кончиками пальцев, шёпотом. Папа Шиммельхорн весьма драматично описал, как Твитчгиббет, должно быть, намеренно оставил окно открытым, надеясь поймать Густава-Адольфа, и как магические знаки миссис Лаубеншнайдер позволили коту обернуть дело в свою пользу. Он рассказал, как вскрывал замки, как убирал улики, и поведал — к её бесконечному удовольствию — о том, что, по его мнению, мейстер Гасси, верно, списал всё это на визит самого дьявола. Однако, помня своё обещание, ни словом не обмолвился о гомункуле.
— Что ж, теперь Каспар Гансфляйш нам больше не нужен, — сказала она. — С тем золотом, что ты нам наделаешь, мы сможем купить весь мир! Этот человек давно мне противен, и теперь мы можем от него избавиться. Но это мы оставим на потом. — Она коснулась его щеки. — Давай предадимся более сладким материям, тем самым, которые — о, так жестоко! — долг заставил нас прервать сегодня днём.
Они ещё посидели за ликёром, пока Ниоба убирала со стола, а Исмаил уносил посуду. Затем, с радостным кличем, принц подхватил свою принцессу на руки и под её чарующий смех отнёс обратно в постель.
На следующее утро, перетерпев завтрак как ещё одну досадную помеху, они снова заперлись до полудня. Они принимали ванну, одевались, уединённо обедали — лишь Ниоба и Исмаил тихо сновали туда-сюда. Затем наступило время первой за день аудиенции — с Сарпедоном Мавронидесом, который радостно сообщил им, что в замке и на острове все в восторге от известия, что принцесса нашла своего героя, что люди с нетерпением ждут, когда он их примет, и уже сейчас готовят свои скромные подношения, а когда придёт время — и жертвоприношения.
Последнее замечание озадачило Папу Шиммельхорна, но так как принцесса выглядела довольной, он решил, что речь идёт о каком-то причудливом и безобидном местном обычае, и не стал задавать вопросов.
Мавронидес также отчитался о звонке доктору Румплеру. Тот, по его словам, сначала пришёл в неописуемый восторг от новостей и предложил немедленно вылететь на Малый Палеон, но в итоге с явной неохотой смирился с волей фройляйн.
— Что касается остальных приказов, ваше высочество, — продолжал он, — я выполнил их в точности. Я сообщил мейстеру Гансфляйшу, что из-за его дурных манер во время трансмутации вы запретили ему вход в лабораторию до особого распоряжения. И хотя по его глазам было видно, как он меня ненавидит, я знал, что он не посмеет ослушаться. Наконец, как вы и просили, я выплатил двум молодым леди причитающиеся суммы вместе со щедрым бонусом, и сейчас они на пути обратно — кажется, в Амстердам.
У Папы Шиммельхорна отвисла челюсть.
— Молодые леди? — выдохнул он. — Ты имеешь ф фиду моих хорошеньких кисок?
— Да, любовь моя, — промурлыкала принцесса. — Думаю, ты согласишься, что они тебе больше не нужны. — Она утешительно провела рукой по его бедру. — А теперь пойдём делать золото вместе.
VIII. Принц Оугуст
Двое дюжих лакеев, которые когда-то притащили мейстера Гансфляйша на болезненную аудиенцию к фройляйн, теперь стояли на страже у дверей лаборатории, защищая вход от него самого. Их пост был усилен разнообразными знаками и символами, весьма похожими на те, что использовала миссис Лаубеншнайдер для защиты Густава-Адольфа от призраков и гоблинов. Они почтительно поклонились, когда принц и принцесса отперли дверь и вошли внутрь, и заверили их, что ни один лазутчик не пытался проникнуть в помещение. Все в безопасности, заявили они, и горячо пообещали, что так будет и впредь.
В течение следующих трёх часов, лишь изредка прерываясь на лёгкие ласки, Папа Шиммельхорн и фройляйн делали золото. Её ничуть не пугали жуткие завывания, сверхъестественные конвульсии и апокалиптические световые вспышки аппарата. Она в восторге хлопала в ладоши каждый раз, когда видела его в действии: предмет, бывший тусклым свинцом всего несколько минут назад, превращался в чистое золото.
— Но почему, — спросила она, — ты ставишь регулятор на такой минимум? Если ты повернёшь его на пятьдесят или, может, на сто, мы наверняка сможем получить гораздо больше золота?
— Ах, если йа это сделаю, — ответил он, — луч будет расходиться, унд... унд... — Описание сложных асимптотических кривых было выше его сил. — Мошет, он разойдётся на милю, мошет, на тфе. Унд то, што он наделает, тоше изменится, унд, мошет быть, это будет опасно. Позше йа сделаю регулирофки. Сейчас мы долшны начать с софсем малого.
Он начал с маленького мешочка с дробью, который нашёл в своей башне, и четырёх кусков свинцовых труб, позаимствованных у Сарпедона Мавронидеса. Затем переработал три свинцовые мортиры шестнадцатого века с таинственными надписями — они давно принадлежали мейстеру Гансфляйшу, и им приписывались магические свойства. Следом в переделку отправились свинцовая ложка и множество мелких свинцовых сосудов, предназначение которых ему было неизвестно, но которыми алхимик очень дорожил. Только когда принцесса лично убедилась, что в лаборатории не осталось ни грамма свинца, она согласилась закончить процесс.
Она восторженно обняла возлюбленного.
— Мой принц, мой король! — воскликнула она. — Своей силой, своей страстью ты очаровал женское естество в моей душе! Теперь же магией своего гения ты покорил во мне всё остальное — принцессу, минойскую жрицу и да, швейцарского банкира! Воистину, любовь и золото — универсальные растворители, и вместе мы создадим ещё больше и того, и другого — гораздо больше! Но скажи мне, не улетают ли часы? Не становится ли поздно, не зовёт ли нас долг?
— Йа, — ответил Папа Шиммельхорн; и часы с кукушкой по его велению пропели часы, минуты и секунды.
Принцесса
