Золото Шиммельхорна - Реджинальд Бретнор

— Этого человека, — сказал Мавронидес, указывая на водителя, — зовут Исмаил. Мисс фон Гогенхайм получила его от одного араба, с которым вела дела. Тот сделал его... сотрудником гарема. Вы понимаете?

Папа Шиммельхорн сочувственно застонал, показывая, что понимает это слишком хорошо. Две его хорошенькие кошечки взвизгнули. Исмаил ухмыльнулся им, сверкнув удивительно белыми зубами.

— Но сейчас он не чувствует себя несчастным, — добавил Мавронидес.

Оставив деревню позади, они проехали через несколько аккуратных оливковых рощ и зелёных полей, где паслись жирные овцы и козы и резвились влюблённые ослики. Малый Палеон был крошечным островком, но невысокие холмы скрывали резиденцию фройляйн фон Гогенхайм, пока машина не достигла гребня. И вдруг она предстала перед ними во всём своём странном и грозном величии.

— Разве это не прекрасно? — воскликнул Мавронидес, представляя замок широким жестом.

И в самом деле, хотя любому архитектору было бы крайне трудно определить все эпохи, стили и культуры, которые внесли свой вклад в это сооружение на протяжении веков, у здания был свой характер и красота. При ближайшем рассмотрении выяснилось бы, что фундамент покоится на древнем известняке и мраморе, что большая его часть, включая как минимум две стены и две угрюмые башни, досталась ему в наследство от крепости крестоносцев, а остальное было достроено несколькими поколениями учёных князей эпохи Возрождения и виртуозов XVIII века. Большое количество мрамора украшало фасад с обильной резьбой; колокольня в итальянском стиле также был отделана мрамором и порфиром. Они въехали через огромные ворота в вымощенный плитами двор и остановились перед мраморной лестницей, ведущей к двум величественным бронзовым дверям, украшенным интимными сценами из жизни греческих богов и богинь, которые сразу же очаровали Папу Шиммельхорна.

Слуги с поклонами впустили их, и Мавронидес провёл гостей в огромный зал с балочными перекрытиями и панелями на стенах. Там несли свою безмолвную вахту доспехи, фамильные портреты, мечи и боевые секиры украшали стены, старинные знамёна висели в ярких контрастных лучах света и тенях, падающих из высоких многостворчатых окон. И там их ждал мейстер Каспар Гансфляйш. Когда они вошли, он словно развернулся к ним всем телом. Он был чрезвычайно длинным и тощим. Кожа его была серой и покрытой волосами, и почему-то казалось, что у него слишком много рук и ног, будто в его родословной не обошлось без тарантула. Его одежда выглядела так, словно её сшил портной-самоучка в захолустном немецком городке во время особенно ужасной войны.

Мавронидес представил их. Мейстер Гансфляйш уставился на них немигающим, злобным взглядом глаз-бусинок. Он очень официально поклонился, затем улыбнулся, и его зубы напомнили Папе Шиммельхорну об опоссуме, с которым его однажды познакомили. Густав-Адольф, припавший к широкому плечу Шиммельхорна, посмотрел на него и с отвращением зарычал. Папа Шиммельхорн шикнул на него и сказал, что нельзя рычать на хорошего человека, который будет с ним работать.

— Это не есть хорошие манеры, — заявил он. — Он не финофат, што так фыглядит. — И добавил, что уверен: они с мейстером Гансфляйшем замечательно проведут время вместе.

Улыбка Гансфляйша исчезла; брови сошлись на переносице. Высоким, сухим, скрипучим голосом он сообщил, что приветствует герра Шиммельхорна, о талантах которого его известила фройляйн фон Гогенхайм. Он выразил надежду, что они сработаются. Мистер Мавронидес сейчас покажет им покои и устроит их поудобнее, а сам он ждёт герра Шиммельхорна в лаборатории сразу после завтрака.

— Дас ис гут, — сказал Папа Шиммельхорн. — Йа тоше хочу приняться за работу. Но, — он рассмеялся, — фсё фремя гофорить «мейстер Гансфляйш»? Мошет, лучше йа буду зфать тебя просто Гасси?

— Я первый среди алхимиков Европы и всего мира! — холодно заявил мейстер Гансфляйш. — Пожалуйста, обращайтесь ко мне по имени и титулу.

— Ладно, — охотно согласился Папа Шиммельхорн. — Но я не протифф, если ты будешь зфать меня Папа.

Его замечание проигнорировали.

— Где вы изучали алхимию? — потребовал ответа его новый коллега.

— Йа не изучал. Йа просто гений, — скромно сообщил ему Папа Шиммельхорн.

Мейстер Гансфляйш издал странный, сухой, ржущий звук, и Густав-Адольф снова зарычал.

Воцарилось долгое холодное молчание. Наконец Гансфляйш произнёс:

— Что ж, посмотрим. Но, — он уставился на Густава-Адольфа, в волнении потирая руки, — этого кота я больше не желаю видеть. Я не могу практиковать герметическое искусство в присутствии кошек. Вы должны держать его в своих покоях, и он не должен оттуда выходить. Вы понимаете?

Папа Шиммельхорн пожал плечами.

— Хорошо, — сказал он, — но йа думаю, што бедный Густав-Адольф не будет счастлифф

Мейстер Гансфляйш развернулся на каблуках и вышел без единого слова. Когда он уходил, Ники издала испуганный писк.

— Смотрите! — прошептала она. — Поглядите на карман его пиджака!

Они посмотрели. Из кармана высунулась голова с маленькими красными блестящими глазками — голова огромной чёрной крысы.

— Готт ин химмель! — ахнул Папа Шиммельхорн. — Што это есть?

— Это, — ответил Мавронидес, — Твитчгиббет, его... его фамильяр. — Он снова сотворил знак против дурного глаза. — Сэр, это не то существо, которое стоит злить.

— Майн готт! Крысы ф дер кармане! Неудифительно, что Густав-Адольф рычит. Йа фам скашу, што не так с мейстером Гасси. Фы только посмотрите на него! Он даше не заметил здесь Эмми унд Ники! Ф нём софсем нет перца. Фозмошно, он за фсю сфою шизнь ни разу не гонялся за милыми кисками. Подумать только! Просто сидит со сфоей крысой унд, мошет, играет сам с собой. — Он печально покачал головой.

— Пожалуйста, не обращайте на него внимания, — извиняющимся тоном произнёс Мавронидес. — Уверяю вас, он очень старался быть вежливым. Как видите, в нём живёт некая горечь — вежливость не в его натуре.

Папа Шиммельхорн снова пожал плечами.

— Ну, ф любом слючае, раз тут ф карманах носят крыс, лутше йа надену на Густава-Адольфа дер ошейник от блох прямо сейчас. — Он выудил из кармана ошейник, и Густав-Адольф благодушно позволил Ники нацепить его на себя через усы.

На самом деле в своём суждении о мейстере Гансфляйше Папа Шиммельхорн проявил к алхимику вопиющую несправедливость. Этот человек был истинным аскетом.