Эра Бивня - Рэй Нэйлер

– Писька!

– Да, я слышала, нет нужды повторять.

Ладно, это можно дописать и потом. Сейчас стоит перейти к сути проблемы.

Согласно первоначальному замыслу авторов проекта, Муаллим должен был обучать двадцать пять учеников. Фактически же в школе учится только пять детей.

И трое из них – мелкие засранцы, подумала она.

При таком количестве учеников ни один из целевых показателей проекта не будет достигнут.

Она взглянула на часы. Робот опаздывал. Как робот может опаздывать?

Тут со двора раздались крики девочек:

– Муаллим! Учитель! Доброе утро!

Потом они снова принялись болтать друг с другом, но уже на кетшском. Еще один повод для расстройства. У нее в наушниках был неплохой переводчик с азербайджанского – ведь ее уверяли, что в селе говорят именно на этом языке. Однако селяне почти поголовно говорили на местном наречии – кетшском – и на русском. Они почему-то не сомневались, что она знает русский. Но русский переводчик Маарья не загрузила, поскольку глава местного муниципалитета божился, что никакого другого языка, кроме азербайджанского, в здешних селах не знают. Так он говорил, конечно, по требованию центрального правительства. А загрузить переводчик сейчас Маарья не могла, потому что здесь не было связи. Единственное место в ее жизни, где начисто отсутствовала связь. Ей и раньше изредка попадались мертвые зоны, однако даже посреди Сахары она как-то раз два часа секстилась с очередным парнем, трясясь на заднем сиденье «лендровера».

Здесь же связи не было вовсе. У некоторых кеттов были телефоны; их использовали вместо фотоаппаратов.

Девочки вошли в класс вместе с Муаллимом, буквально повиснув на нем с двух сторон. Он повернул голову к классу и, сказав что-то на кетшском, проковылял к своему столу. Мальчики вяло встали. Девочки тоже заняли свои места. Маарья в который раз подивилась толщине их кос и тому факту, что они совсем не мерзнут в своих платьях и жилетках из овчины.

Плечо Муаллима скрипнуло, когда он принялся писать что-то на доске. Да, на грифельной доске. В школе был настенный терминал – смарт-доска, подаренная каким-то благотворительным фондом лет десять тому назад. Маарья видела ее собственными глазами. Накрытая брезентом, доска стояла в подсобке. На вопрос Маарьи, почему ею не пользуются, сельский староста ответил, что в школе нет стен, способных выдержать такой вес.

– Неужели никто об этом не справился, прежде чем покупать доску?

Староста лишь пожал плечами. Он хотя бы знал азербайджанский.

– Да тут и инструкция-то на двух языках – английском и… китайском, что ли? Никто из наших этих языков не знает. Мы просили прислать мастера, просили денег на новую стену, но воз и ныне там.

Дразнивший ее мальчишка вышел к доске решать математическую задачу. Он писал на удивление быстро и уверенно – даже и не скажешь, подумала Маарья, что минуту назад он, покатываясь со смеху, обзывал ее писькой.

Ирада принесла отцу чай на подносе. Он сидел на полу, на своем одеяле, раскрыв на коленях инструкцию от Муаллима.

Отец перевернул страницу левой рукой. Культя правой при этом слегка дернулась. Прошло уже три года после аварии, подумала Ирада, а его тело до сих пор отказывается принять случившееся.

– Они в самом деле считают, что деревенскому кузнецу это по зубам?

– Со слов чужестранки – да. Она обеспокоена тем, что техобслуживание робота осуществляется «в недостаточном объеме».

Отец, прищурившись, разглядывал схему.

– А это как понимать?

– Довольная мордочка – «так надо», грустная мордочка – «так не надо».

– Не пойму, они нас держат за гениев или все-таки за идиотов?

Ирада поворошила кочергой пылающие брикеты тезека в печи и закрыла дверцу. Отец сложил печь десять лет тому назад – за семь лет до аварии. Ей тогда было двенадцать. Она хорошо это запомнила, потому что первый обжиг состоялся за день до ее дня рождения. Отец хотел закончить печку для дочери, чтобы она могла готовить уроки в тепле. С тех пор в этой комнате всегда было тепло. Ирада готовила уроки как раз на том месте, где сейчас сидел отец.

Она подсела к нему.

– За гениев-идиотов?

На увеличенном изображении тазобедренного сустава было семь деталей.

– Тут и зазоров почти нет, так ладно подогнаны друг к дружке.

– Слушай, мы с тобой изготовили замок для школьной входной двери. Уж с этим точно должны справиться!

Маарья сидела на койке, закутавшись в два одеяла, и глядела на трещину в потолке. Сегодня она ушла из школы пораньше. Болел живот, знобило, и она подумала, что лучше допишет отчет дома.

Ей выделили маленькую хижину, пристроенную к зданию школы. Раньше – в те времена, когда центральное правительство еще обязывало студентов педагогических институтов минимум два года отработать в деревне, – здесь жил учитель. Идея заключалась в том, что студент не может получить диплом, пока не пройдет такую двухгодичную практику. Однако студенты быстро смекнули, что можно просто дать взятку местному чиновнику и получить диплом, ничего не отрабатывая и никуда не уезжая. Люди стали массово копить деньги на взятки или брать ссуды. Никто не хотел терять два года, и уж точно никто не хотел ехать в такую глушь, как Хыналыг – самое высокогорное село страны, где долгими зимами топят печи сухим навозом, а вокруг простираются кладбища вдвое больше самого села.

Маарья помнила, как гексакоптер высадил ее за пределами деревушки и она пешком шла до школы. Повсюду из земли торчали под причудливыми углами странные надгробия с выбитыми на них надписями, причем знаки, казалось, принадлежали десяткам разных алфавитов. Многие надписи полностью стерлись, и такие плиты опять стали камнями – просто камнями, поросшими мхом и лишайником. Маарья слышала, что Хыналыг был основан больше пяти тысяч лет тому назад. Выходит, здесь, тесня живых, лежали двести поколений мертвых.

Кладбище сливалось с селом: камни торчали из земли на пустырях, где мальчишки и юноши играли в футбол. Древние плиты лежали во дворах, огородах и по обочинам дорог – если тропинки, проложенные среди бесконечных могильников, можно было назвать дорогами.

Поглядев на все это, Маарья упала духом. Чувство полной бессмысленности всего охватило ее еще прежде, чем она увидела почти пустой класс и заброшенные ветхие дома, постепенно уходившие в землю. Таких домов в селе была половина. Что толку здесь работать? Хыналыг – это кладбище, больше ничего. А местные – его смотрители.

– Где остальные ученики? – спросила она старосту, увидев в классе пятерых