Рассказы 20. Ужастики для взрослых - Дарья Сницарь

– Это все равно была ваша вина.

– Я знаю! – прокричал Егор, дрожа теперь уже от ярости, а не от страха. – Просто подумай – на секунду пойми это! – что, если ты должен наказывать не нас? Что, если мы не виноваты в том, кем стали? Что, если мы такие же жертвы, как и ты?!

– Вспомни, что вы сделали. Вспомни, что случилось со мной, – проскрежетал я ему в лицо. – Подумай сам: мне стало бы легче, если бы я узнал, что вы прячете от меня синяки? Я мог бы вас простить? Когда вы тыкали меня в лицо шваброй, прижигали окурком кожу? Когда я горел и задыхался здесь – меня бы спасло откровение, что Тасю насиловал сторож? Подумай, что вы сделали с ребенком. Для этого нет оправданий. Даже если бы меня оттуда вытащили – ты думаешь, я не убил бы вас рано или поздно? Думаешь, твои объяснения помешали бы обиженному ребенку встать ночью с кровати и проткнуть тебе горло ножницами?

– Но ты же больше не ребенок.

– Да. Я чудовище, в которое вы меня превратили. Чудовище, которое я видел в кошмарах и которое теперь видишь ты. Вас тоже сделали монстрами люди, которых что-то когда-то тоже заставило стать монстрами. Искать виноватых можно до бесконечности.

– А если… прервать эту цепочку?

– Ты требуешь от меня то, чего не сумел сам?

– Да. Вдруг хотя бы ты сможешь остаться человеком?

– Я уже не смог. Как видишь.

Минута густой и затхлой тишины длилась невыносимо долго. Я никуда не торопился. Мой старый мучитель, видимо, тоже. Наконец сквозь наше мрачное безмолвие прорезался всхлип.

– Значит, пора. – Егор вытер слезу, сглотнул и с дрожью выдавил: – Скажи, Леша… А умирать очень страшно?

– Кому как. Лично мне было – почти так же страшно, как и жить.

Нити сошлись. Встали на место все части картинки, сбылось все, ради чего я бродил годами по незнакомым коридорам, силясь вспомнить и забывая снова. Тупая, едкая жажда бессмысленной мести, приковавшая меня к этим стенам, растворилась, как дым на ветру. Приют отпустил меня – теперь я мог умереть. Вслед за Егором, чья шея переломилась от хлесткого удара черной лапой в острый кадык.

Я глянул в зеркало. Из темноты на меня смотрели два алых уголька, точно сигареты. Направил туда фонарик Егора – у тени нарисовались ветвистые рога и сотня треугольных зубов, клацающих друг о друга, точно острые осколки кафеля. И с каждой секундой эта рогатая тень становилась все бледнее.

Иван Русских. Лозыль-то

Татьяна смотрела на звонивший сотовый. С экрана ей чуть заметно улыбался высокий худощавый старик с раскосыми глазами, редкими длинными волосами и клинообразной бородкой.

В приоткрытое окно проник сентябрьский сквознячок, он исподволь выстудил комнату, напомнив о малой родине. Настойчивая трель мобильника не смолкала.

Вчера курьер всучил Татьяне бандероль, переданную по отцовской просьбе. Фирменный конверт службы доставки, покоившийся на журнальном столике, вызывал странное чувство, точно древний ритуальный клинок завернули в подарочную упаковку.

– Да. – Татьяна приняла входящий. – Говори по-русски. – Она поморщилась и кивнула, точно собеседник мог ее видеть.

– Я помню. – Татьяна встала, не отнимая телефон от уха, прошла на кухню, периодически поддакивая в трубку. – Да, получила. – В голосе девушки звучали нотки раздражения. – Не передумала. Пока.

Она завершила звонок, вынула из холодильника графин с апельсиновым соком, выжатым накануне, наполнила стакан. Сделала несколько глотков. Прохладный напиток с мякотью показался горьким и невкусным.

Остатки сока выплеснулись в раковину, стакан отправился в нутро посудомоечной машины. Она завершит начатое и покончит с прошлым. Она не просила о своем даре. Магия интернета и денег вкупе с бешеным ритмом ночной столицы весомей полузабытых песнопений и плясок.

* * *

Барабанная дробь просыпалась горстью сухих горошин. Грянули трубы. Марш Дунаевского наполнил цирковой манеж до краев, перелился через бортики, затопил зрительный зал.

Звукорежиссер Толя свое дело знал. Ко́ркы заворчал, покосившись на шамберьер – хлыст на длинной рукояти – в руке Николая. Пахло конским потом: только что выступили акробаты-наездники.

Пространство вибрировало от низких частот, мелодия плавно затихала. Николай с бурым медведем замерли у края манежа одновременно с последним аккордом.

«Дамы и господа! – раздался из усилителей идеальный баритон шпрехсталмейстера. – Позвольте пригласить на сцену… – На несколько секунд воцарилась тишина, словно и не было никакого аншлага. – Ле-е-есничего и его друга, бурого мишку Ко-о-оркы!»

Звуковик вновь не оплошал. Зрительный зал, сокрытый за ослепительным серебром софитов, взорвался овацией. В идеально отработанном действе не было ничего лишнего. Каждая деталь, каждый жест, каждая нота и каждая тень работали на публику.

Николай, облаченный в костюм а-ля Питер Пэн, шагнул на манеж вместе со своим четвероногим партнером, поприветствовал толпу небрежным кивком и резко поднял руку с зажатым в ней шамберьером: «Встань, пожалуйста, друг мой!».

…За два года дрессуры команды въелись в шерсть, проникли в кровь, как болезнетворные бактерии, лишили воли.

Встань. Пожалуйста. Друг. Мой.

Короткая, рубленая фраза звучала по несколько часов кряду, сопровождаемая ярким светом. Снова и снова. Усиленный микрофоном голос не давал покоя, от него не спрятаться, не отвернуться.

Встань. Пожалуйста. Друг. Мой.

Пытка светом и голосом длилась вечность. Растерянный и оглохший бурый медведь в отчаянии подымался на дыбы. «Вырубай, Толя!». Человек в одежде цвета летней травы махал рукой и скалил зубы в улыбке.

Эти зубы такие слабые. И когти на его пальцах не намного опасней укуса мошки́. Он близко, на расстоянии прыжка, но до его горла не достать. Крепкие желтые клыки не сладят со стальными прутьями.

Если Коркы упрямился, то получал тычки длинной палкой с искрами, трещавшими на конце. Запах озона перебивала вонь паленой шерсти. Если Коркы справлялся, то ему швыряли ломоть мяса, но справлялся он не каждый раз…

Манеж блистал. Услыхав приказ встать, Коркы, так и не сумевший освоиться в хаосе, происходящем вокруг, споро поднялся на задние лапы и отвесил поясной поклон, чем вызвал новый шквал аплодисментов.

Он посмотрел на своего мучителя, ожидая подачки, но услышал новую команду. Медведь танцевал, жонглировал, ездил на велосипеде, вставал на голову.

Люди хлопали, дети смеялись, голос повелевал, музыка гремела. Каждый новый трюк ассоциировался с голодом, переводом в тесную клетку, побоями.

Раз за разом зверь поворачивался к человеку, стоявшему рядом, и следил за его ладонями. Время от времени человек бросал ему крошечные сухие кусочки. Благодарность. Вкуса почти нет, но это не имеет значения. Имеет значение то, что нет боли. А это важнее.

Наконец наступил момент, который Коркы так ждал. Несмотря на свет, резавший глаза, медведь угадал команду