Рассказы 20. Ужастики для взрослых - Дарья Сницарь

* * *

Он подошел ко мне, я заглянул в лицо. Осунувшееся, изможденное. Круги под глазами не то синие, не то красные – то ли не спал, то ли плакал. Ранняя лысина, полуседая щетина, нервно дрожащий острый кадык. Потертая кожаная куртка, дешевые джинсы. Очень усталый, напуганный человек, явно давно толком не спавший.

– Привет, Егор.

– Привет…

Я так и знал, что моего настоящего имени он не помнит. Бобик тоже его не помнил, Тася никогда и не слышала. Когда они приходили умирать, я долго говорил с ними. Но не теперь. Самый стойкий из этой троицы годами избегал меня. Переехал, выправил зубы, закурил, бросил, потом опять начал. Я знал о нем все. Как он годами мучился кошмарами, спасался то запоями, то таблетками, то здоровым образом жизни, серьезной работой, чужими женщинами и съемными квартирами… И все равно пришел сюда.

Я вспомнил все. Сколько раз я бродил по этим коридорам, не узнавая их? Сколько раз думал о том, что произошло так давно и в то же время будто вчера? Сколько раз в этом круговороте безумия я искал уцелевшее зеркало, чтобы посмотреть в него и увидеть заплаканного одиннадцатилетнего мальчика в окружении разбитых сгоревших стен и призраков прошлого?

Каждый раз на месте выхода оказывался вход. Из столовой лестница вела в детскую, оттуда – в медпункт, потом комнаты воспитателей и новые лестницы, коридоры и этажи, которых никогда не было в нашем приюте. Я был дважды узником этого места. А ведь так хотел покинуть его навсегда.

– Прости меня, Л… – Егор запнулся, прислушиваясь к воспоминаниям. – Леша?

– Точно. Вы подобрали созвучное прозвище.

– То, что мы делали тогда… – Он покачал головой. – Этому нет прощения. Да, уродский приют. Да, мы были глупыми. Никаких ценностей, ничего человеческого… Звери. Маленькие звери, одинокие, брошенные на съедение самим себе. Мы грызли самого слабого. Это казалось не то чтобы правильным, но… естественным?

Стекло хрустело под нашими ногами, мы шли в сторону той проклятой каморки, ставшей склепом моих мучителей. Егор продолжал свою горькую, вымазанную в саже исповедь.

– Поверь, я ни на день не забывал о том, что тогда было. Ты преследовал меня. Мы тогда… Мы так ни о чем и не рассказали. Когда все спаслись, никто не сказал, что ты заперт в той подсобке. Потом – новый приют, потом начались кошмары. Огромная, черная… Рогатая дрянь. У Вовы было то же самое. Тася… Мы не общались с ней. О ее пропаже я узнал не так давно. Вова был первым. Я знал, где искать, но не шел. Знал, что ты ждешь.

– Я ждал.

– Долго, – вздохнул Егор. – Надо было прийти раньше. Сегодня… Сегодня мне снова приснился ты. Каким ты был тогда. Ты был маленький мальчик – и у тебя были красные горящие глаза… и эти рога. Как сейчас. И ты…

Егора передернуло. Дрожащим голосом он продолжил:

– И ты меня ел. Это было… больно. Страшно. Безумно страшно… Я ночевал с девушкой. Проснулся весь мокрый, а она… Она кричала, стягивая пижаму. Мол, ты же взрослый мужик, какого хрена, что за… лужа.

Егор заплакал.

* * *

– Э, тебе кто выползать разрешал, плесень? – Бобик разворачивается и хватает меня за шиворот. – Иди обратно мойся со ссаными тряпками – те в самый раз!

Я снова падаю на линолеум каморки. Бобик хватает одну швабру и, подмигнув, закрывает дверь. Слышу какую-то возню и перестук. Он запер меня. Запер в подсобке уборщиц, избитого, полуживого от боли и страха. А через коридор тлеет корзина с мусором.

Через пару минут тянет горелой бумагой. Еще через несколько – орут: «Пожар!». Потом топот, крики, треск пламени, визги, хрипы, дым и духота. Становится жарко, дышать нечем. Я колочу в дверь и кричу, но никто не слышит, а мои тонкие детские ручки не могут открыть дверь и сломать швабру.

Чувствую, как на лбу выступает пот, сползаю по стене – прохладный кафель уже нагрелся. Дышать невозможно, слишком жарко. Глаза выедает от этого жара, щиплет, слезит. Ложусь на пол, но сквозь щель под дверью вижу, как занимается линолеум. Я последним отчаянным воем проклинаю этот приют, проклинаю тех, кто меня здесь запер, и клянусь, что они умрут так же – разрываясь на части от страха, боли и унижения. Пусть мне придется провести вечность в муках. Их прошлое не отпустит их и даже – пусть не отпустит и меня.

Боль исчезает. Я встаю и гляжу в зеркало, налившееся багрянцем пожара, и вижу в нем не набухшие волдыри ожогов и не облезшую чернеющую кожу. И уж точно не напуганного одиннадцатилетнего мальчика на фоне белоснежного кафеля или обоев в мерзенький цветочек. Из зеркала на меня глядит черная рогатая тьма с алыми глазами. Ее оскал предвкушает пир. Предвкушает месть. Предвкушает освобождение от груза прошлого – для них и для меня.

* * *

Мы стояли на пороге той самой каморки. Двери не было – сгорела много лет назад, вместе со мной. Сероватые кости Бобика и Таси гулко щелкали, ломаясь, когда мы наступали на них. Сверкнуло стекло. Я и забыл, что здесь осталось зеркало.

– Ты никогда не задумывался, что мы не виноваты? – Егор пнул носком ботинка череп бывшего лучшего друга. – Что все это – не наша вина, точно так же, как и не твоя?

Я молчал.

– Мы все были такими же, как ты. Отбросы, моральные калеки, жертвы их воспитания. Мы были обречены выживать, обречены давить слабых, обречены возвращаться к прошлому. Вспомни сам: Вова спился, Тася прописалась в притоне. Я мог бы рассказать и про других – многие закончили не лучше. Мне удалось чего-то добиться, взявшись за ум – только из-за тебя. Я понял, что мы зашли слишком далеко. Хотел искупить вину, перестать возвращаться в те дни. А тогда… Кем мы были? Лишенные родительской любви, напуганные воспитательницами, избитые и униженные… Да, нас с Вовой били старшие. Ради веселья. Ты не знал? Мы отыгрывались за это на тебе. Тасю насиловал сторож. И не только ее. Все знали об этом, но всем было плевать. Видимость порядка. Помнишь байки про оргии с жертвоприношениями? В них была доля правды. В глобальном смысле мы были их жертвами. Им было плевать на нас. Ты слишком мало успел прожить в приюте, чтобы разобраться, что к чему. Поэтому Старая иногда прикрывала тебя. Остальные – нет. Всем было плевать и на тебя, и на нас. Я иногда думаю… Если бы в том пожаре мы рассказали, где ты заперт, никто не пошел