Рассказы 11. Изнанка сущего - Иван Русских

Огонек стал ярче, и вот уже полосы света растеклись по горизонту, отражаясь на раскинувшемся внизу бесконечном белом саване. Там стояла Светка, ее лицо было нормальным. Отчим и прочие мороки пропали.

Витька осмотрел руки, провел языком по зубам. Он снова становился собой. Пламя ширилось, труп в сюртуке отползал в тень, но сияние росло, и скоро для тени не осталось места. Страницы книги обугливались, дымились и таяли.

Внизу белым бело, но уже не от снега. Холод ушел, ослепительное сияние повсюду, и Витька растворяется в нем, не видя суеты, царящей внизу, у бездыханного тела мальчика, распростертого недалеко от могилы Сергея Сергеевича Боткина.

Новый, счастливый Витька идет к радуге, взявшись за руки с отцом и сестрой. Мама, спящая в камере следственного изолятора, видит их и плачет во сне.

Дарья Странник

Неодолимый зов

Майя доставала из духовки противень с золотистыми ароматными пирожками, когда, хлопнув дверью, в дом влетел запыхавшийся Васька.

– Казачка воет!

И, истолковав остекленевший взгляд матери как неверие, выпалил:

– И в реке дохлятина.

Раздался глухой стук – несколько пирожков упали с покосившегося в руках Майи противня на деревянный пол.

– Сам слышал, видел? – глухо спросила женщина, отставляя ношу и бессильно опускаясь на стул.

– Казачка, поди, на всю деревню воет.

Действительно, в наступившей тишине издалека – не прислушаешься, не заметишь – доносился то ли крик, то ли плач.

– А рыбаки прибежали, говорят, плывут тушки…

– В подвал! – перебила сына Майя.

– Мам!

– Живо и не спорь.

Женщина уже откинула истоптанный выцветший половик и открыла люк. Скрип несмазанных петель царапнул слух. Майя стала на колени и нащупала внутри выключатель, внизу загорелся свет.

Мальчик нехотя начал спускаться по деревянным ступенькам, когда спохватился:

– А батя, а Дашка?

– Сиди, не высовывайся, я пойду искать.

– Один не хочу, я с тобой, – заныл было Вася, но мать так посмотрела на сына, что тот понял – возражать бесполезно – и, оттопырив нижнюю губу, безропотно позволил закрыть крышку люка. Помедлив, Майя задвинула щеколду и прошептала:

– Сохрани от огня и пожара…

Защиты от того, что в лесу, просить бесполезно.

Потная, с растрепанными волосами Майя, как была, в тапках выбежала из избы, оставляя упавшие пирожки сиротливо лежать на полу.

– Боря! Даша! – крикнула женщина с крыльца, не надеясь на ответ, но получив его в виде завываний Казачки. Тихий, как свист сквозняка из оконной щели, стон набирал силу и глубину, нарастал до предсмертного животного крика, превращаясь в хрип.

Кое-кто шептался, что именно крики деревенской дурочки будили то, что в лесу. Но старожилы быстро затыкали сплетникам рты, утверждая, что беда гораздо старше их всех вместе взятых, а блаженную послал сам Бог, чтобы предупреждала.

– Родись Казачка лет на десять раньше, может был бы еще жив мой брат, – вздыхала не раз Майина мать. Она умерла год назад, завещав:

– Береги себя и родных, дочка. Тринадцать лет в лесу тишина. Скоро опять позовет.

– Может, прошло, – неуверенно проборматала тогда Майя.

– Дай-то Бог. Мы каждый раз надеялись, что может… – устало прикрыла морщинистые веки женщина и больше не просыпалась.

Мать оказалась права, и все истории, домыслы и страхи, о которых обычно старались не думать, обернулись дикими кошками, выпустившими когти, чтобы поточить их о сердце Майи. Она пережила всего один Зов.

Ей только исполнилось одиннадцать лет. Воспоминания были тревожными и обрывочными. Казачка, плюхнувшаяся на колени прямо в дорожную грязь, длинные пряди свалявшихся черных волос с белыми нитями ранней седины свисают до земли, окунаясь в холодную глинистую кашу. Выпученные карие глаза кажутся огромными, пустота в них пугает, и набожные селяне, встретившись взглядом с дурочкой, осеняют себя крестным знамением. Тонкими грязными пальцами Казачка зажимает рот, но смесь плача с воем просачивается сквозь несерьезную преграду, и ветер несет страшное предупреждение по улочкам деревни. Между воплями женщина на время замирает: рот разинут, глаза зажмурены так сильно, что можно сосчитать морщины между «гусиными лапками». Этот беззвучный крик наводит больший ужас, чем предыдущие завывания, порождает ощущение, что нечто где-то в лесу внемлет этому немому плачу.

Майе запомнились крики взрослых, зовущих своих родных, испуганный рев детей. Исступленные лица, бесчисленные имена.

– Оля?! Вы не видели Оленьку? Оля!

– Женя! Женя!

– Кристина, Саша, живо в подполье!

Мужчины загоняли скот в сараи – этого Майя не помнила, ей потом рассказывали.

В памяти осталась невыносимо тяжелая темнота подвала. Торопливая тихая молитва матери внушала тревогу, но по-настоящему страшно стало, когда захотелось идти. И Майя наощупь ринулась к люку, наперегонки с сестрами, матерью, дедом и бабкой. Только все они стали неродными и бились, спотыкались друг о друга, толкались с одной целью – выбраться из подвала и идти в лес. Так было нужно.

Кто-то в темноте пихнул Майю, она упала, ударившись головой обо что-то твердое, и потеряла сознание. Следующее, что она помнила, были тройные похороны. Пустые гробы.

Тел после Зова не находили, но пропавших в эти проклятые дни никто никогда не видел. Плач трех семей. Соболезнования селян – платок, сотканный из печали и угрызений совести, в него укутывали стыдливое «слава Богу, не у нас».

Одним из погибших был пастушок Степка. Он запер скотину в хлеву, но сам до убежища добраться не успел. Второй жертвой стала пожилая Елена, ее не заперли, потому как последние пять лет у нее отказали ноги. С тех пор все знают, что Зов в силах поднять и того, на кого давно махнули рукой доктора и священники. Третьим пропавшим был Закрывающий. Его чествовали особо.

– Боря! Даша! – оборвав воспоминание, позвала Майя. Ее голос втянулся волосом в колтун воя Казачки, голосов соседей и криков скотины.

– Ира! Ира!

– Гриша!

– Гриша твой у Митюкиных, Петька его со своими в подвал загнал.

– Мама, Полкан с цепи сорвался!

– Дьявол с ним, немедленно в подполье, сейчас Закрывающий по домам пойдет.

Где-то мычали коровы, хрюкали свиньи, возмущенно кудахтали куры. Звякнув цепью, вблизи завыл пес, ему вторили другие.

Майя, не закрывая калитку, бросилась на улицу, призывая мужа и дочку, и испугалась еще больше от страха в других лицах. Каждый кричал свое, спешил куда-то, не замечая других. Помощи ждать неоткуда.

Крики Казачки захлебнулись, зазвучали приглушенно – похоже, кто-то оттащил дурочку в надежное место. Кто-то здравомыслящий. И, цепляясь за эту соломинку, Майя ринулась в направлении, откуда доносился вой Казачки. Краем глаза увидела черный крест, нарисованный углем на заборе. Наверное, шалили дети, но сейчас знак показался злым