Рассказы 11. Изнанка сущего - Иван Русских
Басистый лай, срывающийся на вой, раздавался уже совсем близко. А потом зазвучал за спиной, но уже гораздо тише, заглушенный зудом в голове. Запыхавшись, Майя перешла с бега на быстрый шаг, не обращая внимание на боль от камешков, вонзающихся в голую ногу. Надо было идти в лес.
Ничего не говорящие имена Вася, Боря и Даша мелькнули и пропали.
«Как же они выберутся?» – показалось здравой мыслью, но Майя не знала, кто и откуда, и быстро забыла отвлекающий вопрос. Лес звал.
Сначала удалось следовать протоптаной тропе, но скоро Зов заманил в чащу, куда обычно никто не ходил. Майя шагала, не разбирая дороги, часто спотыкалась, падала. Вторая тапочка застряла в гнилой коряге, где и осталась сиротливой памяткой присутствия человека. Ступни и ноги женщины покрывали многочисленные царапины, но боли не ощущалось. Майя чувствовала себя хорошо, потому что следовать Зову было самым нормальным в мире. Изредка сквозь зуд проклевывались какие-то невнятные тревожные мысли, но они просто не могли быть важными.
Мимо пробегали звери – несколько кошек и собак, но большей частью дикие, от мелких, вроде ежей и мышей, до лося и бурого медведя. Животные не обращали внимания ни на человека, ни друг на друга, все взгляды направлены вперед, к еще невидимой цели. Над головой, где-то над густыми кронами деревьев тревожно раздавалось птичье разноголосье.
Одна лиса пробежала так близко, что пушистый хвост щекотнул голую икру Майи. Быстро темнело, и женщина сильно отстала от невольных диких попутчиков. Первое время она часто моргала, словно надеясь рассмотреть что-то во мраке, потом веки опустились и, кажется, Майя задремала, в то время как ее тело медленно, но неустанно двигалось, повинуясь Зову. Снились детские лица, тонкие голоса звали маму, становились громче, пока наконец не разбудили Майю. Вася, Даша! Как же они? Очень хотелось пить, ноги затекли и теперь невыносимо болели… Все перекрыл Зов, смел обрывки сновидения как шелуху со своего пути. Майя заспешила дальше, ускорила шаг, когда ночь начала уползать, уступая место предрассветным сумеркам.
О том, что случалось с последовавшими Зову, в деревне не говорили. Только иногда, длинными зимними вечерами склоняли бабки головы и шептались о разной чертовщине, о леших и кикиморах, забытых языческих божествах и древнем проклятье.
Дети всегда старались подслушать, потом пересказывали друг другу жуткие истории, додумывали детали, пока не попадались. Тогда им влетало по первое число – мол, нечего превращать Зов в игры, так недолго и беду накликать. Майя уже не помнила всех догадок, но, когда дошла до цели, поняла, что все они были неверными.
Увиденное оказалось непостижимым, взгляд попытался охватить всю картину, но потерпел неудачу, запрыгал вместо этого от фрагмента к фрагменту в попытке разобраться… насколько это возможно под влиянием Зова. Одно стало ясно сразу же. То, что звало, на самом деле кричало. И это был крик непередаваемых страданий и боли.
Куда ни глянь – холмы, на которых… нет, из которых торчали мертвые темные стволы голых деревьев. Странные холмы эти двигались, вздымались и опускались. Здесь и там их покрывали мох, гнилая листва и древесные грибы, но местами взгляду открывалась оголенная плоть, напоминающая кожу лишайной кошки, отвратительная, смердящая. Кое-где сочилась мутная желтоватая мерзость, в которой что-то копошилось. Птицы и звери клевали, царапали, кусали эту чужеродную плоть, давились, хрипели и падали замертво.
Мысль – чужая, неудобная, невнятная – ворвалась в сознание: «Больно!». Показалось, голова лопнет, раздираемая посылом извне.
«Это не холмы, – и от страха Майя забыла дышать, – это…» Толчок. Еще один. Еще. Но женщина все равно не смогла понять, не сумела охватить смутные образы, появившиеся в голове, иным словом как:
– Оттуда…
Толчок.
– Издалека. Очень издалека. Дальше, чем издалека.
Толчок. Сложный посыл, из которого Майя поняла только:
– Что-то пошло не так…
Толчок.
– Больно, – прошептала Майя, – тебе больно. Ты страдаешь.
Толчок. Толчок. Толчок.
«Убей! Убей! Убей!»
Взгляд выхватил груду сухих веток странной формы. Нет… Женщину начало рвать желчью, когда она осознала, что рассматривает груду останков.
В переплетении ребер, позвонков и других костей виднелось несчетное количество черепов – звериных и человеческих. Совсем свежие и полуразложившиеся в ошметках гнилого мяса останки почти закрыли вид на глубокую рваную рану, сочившуюся ручейком гноя. Где-то вблизи слышался плеск воды, река была рядом, и то, что стекало в нее, отравляло все живое.
Толчок.
«Убей…»
Майя заплакала. От страха. От жалости. Оттого, что поняла, каким будет ее конец.
– Что же ты… Ну что же ты? – шептала женщина, приближаясь к нагромождению костей. – Хоть бы нож взяла… или косу. Тебя же так только замучаем.
Нечто не ответило. Может, не поняло чужих слов, может устало, может обезумело от многолетних боли и страданий.
Майя и сама не смогла бы сказать, подчинялась ли Зову, внутренней потребности помочь страдающему или тому и другому. Со сдавленным стоном отвращения, Майя попыталась обойти разлагающиеся останки. Вонь стала невыносимой, и женщина старалась вдыхать как можно реже. Сначала под босыми ногами хрустели косточки птиц и мелких животных, потом ступни начали погрязать в липкой теплой жиже, которая доходила вблизи трещины почти до колен. Кожу болезненно пощипывало. Наконец Майя добралась до места, откуда в глубине огромной раны можно было разглядеть что-то пульсирующее. Толчок.
«Убей. Убей. Убей.»
Забыв гадливость, Майя вытянула из груды одну обломанную кость, с надеждой рассмотрела острый конец. Только не думать, кому она могла принадлежать.
Толчок. Непонятный, сложный посыл. Просьба, похвала, благодарность, обещание…
– Если мне удастся убить тебя, Зов прекратится навсегда, – перевела для себя Майя. Это, наверное, хорошо, во всяком случае где-то в середине груди появилось теплое чувство правильности. Потому что: Вася, Даша, Борис.
Толчок. Отбросив все прежнее, ненужное, Майя протиснулась боком в глубокую рану, занесла руку с костью и рубанула наугад. Плоть вокруг нее содрогнулась, толчки обрушились с такой силой, что женщина чуть не потеряла сознание.
«Больно! Больно! Больно!»
Майя повторила движение. Снова и снова. Задыхаясь от невыносимой вони, с горящей от чужеродной слизи кожей, содрагаясь под градом толчков.
Когда из раны хлынул смертоносный поток коричневой жижи, Майя была настолько истощена, что даже не подумала спасаться. Кажется, нечто тоже умирало. Толчки становились слабее и реже, говоря то ли о близкой кончине, то ли об очередном забытье длиной в несколько лет.
Перед глазами уже танцевали черные
