Вернуть жену. Я тебя не отпускал - Саяна Горская
Подрагивающей рукой она вцепляется в ткань водолазки на груди и мнёт её пальцами.
Нательный крестик, догадываюсь я.
Диана никогда верующей не была, но тут во что угодно поверишь, когда с твоим ребёнком такое происходит.
— Ты знаешь, что мне мать сказала на новость об аневризме Клима?
— Нет.
— Она сказала: «Это естественный отбор. Зачем тебе больной ребёнок? Лучше бы сдала его в детский дом, он всё равно умрёт». — Диана фыркает, облизывает пересохшие губы и отворачивается к окну, в котором, впрочем, уже совсем ничего не видно. — Представляешь? Родная мать. Ась, от меня все отвернулись. Все. Никакой поддержки. На работе сначала на полную удаленку перевели, а потом, когда поняли, что я даже так не справляюсь, попросили уйти. Я осталась наедине со своим страхом и каждый день жила в ожидании, что всё это может повториться. А что, если скорая не успеет? А что, если это последний наш день? Последний час? Я каждую ночь просыпалась по десять раз и руку клала сыну на грудь, слушала дыхание, биение сердечка. Ась, это так больно — жить в ожидании, что твой ребёнок вот-вот снова испытает боль, и ты ничего не сможешь с этим сделать.
— Как сейчас твой сын? — спрашиваю я с искренним участием.
Я не чудовище ведь. И не каменная. И рассказ Дианы цепляет что-то очень глубокое, давно ноющее внутри меня.
Если бы у меня были шансы спасти своего сына, я бы воспользовалась каждым из них.
Как мать я Диану понимаю…
— Мы здесь на обследовании. Он сейчас стабилен. Ждём разрешения от врачей. Они должны убедиться в том, что Клим перенесёт полёт в Швейцарию, где ему сделают операцию и удалят аневризму. В России согласились взять только после пяти, и я боюсь, что… — Она резко замолкает на полуслове. Её подбородок мелко дрожит, но она делает пару глубоких вдохов и продолжает: — Боюсь, что не успеем.
— С Климом всё будет хорошо.
Диана быстро и часто кивает, словно боится допустить даже мысль о том, что будет иначе.
— Ты знаешь, Дамир ведь… Я не знала, к кому обратиться за помощью. Я позвонила ему тогда и попросила денег в долг. Мне понадобилась крупная сумма на реабилитацию. После первых двух инсультов у Клима перестала работать левая ножка. Произошёл серьёзный откат в развитии. Дамир оказался единственным, кому было не всё равно. Благодаря ему Клим сейчас жив и даже разговаривает и ходит. Уже спустя полгода он организовал фонд.
Диана подходит к двери палаты. Жестом подзывает меня, а сама прилипает к стеклу. Ведёт по нему тонким пальцем, очерчивая, наверное, профиль сына, который её сейчас не видит.
— Посмотри, — кивает.
И я смотрю.
На маленького щупленького мальчишку с перевязанной на сгибе локтя ручкой и кучей проводков, идущих к его телу и голове.
Смотрю, как Кира очень живо что-то ему лопочет, а он так внимательно слушает, что даже рот открыл.
Просто мальчик, который хочет жить. Хрупкий, беззащитный, но достаточно мужественный уже для того, чтобы выдерживать испытания, которые для него приготовила судьба.
— Что ты видишь?
— Ребёнка, — произношу я, сглатывая ком в горле.
— И я. Просто ребёнка. Мальчика, которому не повезло родиться с пучком слабых сосудов в голове. Которому очень нужна была помощь этого мира, но мир от него отвернулся. Я хваталась за любые варианты, Ась. Прости, что самым эффективным в борьбе за сына стал твой муж. Я не имею на него видов. Мне ничего сейчас в жизни не интересно, понимаешь? Ничего. Кроме сына. Остальное не имеет значения. Думаешь, мне нужен секс? Мужчины? Отношения? Нет. Только Клим. Только его жизнь и здоровье. А деньги… Деньги я постараюсь вернуть вашей семье, как только всё уладится и я найду работу…
— Всё, хватит, — я рассекаю воздух ладонью.
Дышу, пытаясь подавить в себе желание расплакаться.
Это всё по больному. По моим личным триггерам.
Мы молчим.
Мне жаль, что всё так произошло.
Дети не должны болеть такими страшными болезнями, потому что они не сделали ничего плохого. Ни один ребёнок не заслуживает страданий.
Но мне сложно сейчас уложить такое количество новой информации в голове.
— Скажи Дамиру, что я буду ждать их с Кирой на улице.
— Не хочешь познакомиться с Климом?
Отступаю на шаг от дверей палаты. Пячусь назад, как напуганный рачок.
— Нет, — шепчу. — Нет, прости. Нет. Не могу.
Разворачиваюсь и сбегаю в спасительную прохладу вечера.
Глава 29
Дамир.
На детской площадке возле дома Аси сидим на лавке. Сидим так тесно, что наши бёдра соприкасаются. На Асиных плечах мой пиджак.
Кирюха наяривает на качелях, и они тихонько поскрипывают на взлёте. Дочка верещит, радостно болтает ножками в воздухе.
— Кира, хорошо держись! Сильно не раскачивайся.
— Ховосо!
Поворачиваюсь к Асе.
Она смотрит куда-то сквозь. В пустоту. Глаза стеклянные, невидящие.
Она и по дороге сюда молчала, и здесь вот уже полчаса в каком-то паралитическом ступоре.
Я боюсь её трогать сейчас. Боюсь, что это напускное, немного неадекватное спокойствие настолько хрупкое, что треснет по швам, даже если я просто подышу в её сторону.
А я не могу больше видеть её слёзы.
Вот что сильней всего подрывает веру мужчины в себя — неспособность убедить свою женщину в том, что всё будет хорошо.
Может, зря я так?
У неё не отболело, а я её к детям попёр.
Да ещё и не к другим, а к конкретному.
Только как иначе я мог на её вопросы ответить? Моим словам она не верит, а так хоть увидела всё своими глазами.
Хрен его знает, правда, какие выводы сделала…
О Климе я не жалею. Он пацан хороший и не виноват в том, что взрослые вокруг него — косипор на косипоре. Совсем скоро этот сложный этап в его жизни кончится, он отправится на операцию, пройдёт реабилитацию и забудет про свою болезнь, как про страшный сон. А я буду рад просто знать, что на свете на одного здорового и счастливого ребёнка стало больше.
С какой-то отстранённой медлительностью отмечаю хмурую морщину между Асиных бровей, тяжёлые тени под
