Злобушка для дракона - Наталья Ринатовна Мамлеева
Синди за обедом сидела насупившись и ковыряла ложкой в тарелке. Я сделала вид, что не замечаю ее обиженного выражения лица.
Правда, все же, поднимаясь из-за стола, не удержалась от фразы:
– Синди, знаю, ты девочка умная и в советах не нуждаешься, но прими все же один: не сцеживай все свои неудачи, обиды и злость в одну корчагу…
– Это еще почему? – надув губу, процедила племянница.
– Забродить могут. А то и вовсе скиснуть и вылиться в характер, горький, как уксус, и отвратный.
На это малая гордо фыркнула и демонстративно отвернулась. Я лишь вздохнула и, выйдя во двор к конюху, приказала заложить карету – старую, дребезжащую, но все еще крепкую. Верхом, с учетом того, что близняшки были посредственными наездницами, да в такой день, когда погода по примеру Синди начнет кукситься, а то и вовсе разразится дождем, отправляться в город было бы неуместно. Да и братец, услышав последние сплетни о «рейтузокраде», настаивал на более безопасном передвижении.
Сам он, впрочем, от поездки уклонился в лучших традициях рекрутов на призывном пункте. Сослался на важное дело – проверить, не завелась ли моль в его праздничном камзоле. Знала я эти дела. Скорее всего, он собирался «на минуточку» заглянуть в таверну «У трех гусей», где его уже ждали не очень деловые партнеры. Скорее уж товарищи. По несчастью. За карточным столом. Но сегодня я не стала его удерживать. Сил на все не хватало.
Дорога в город была тряской и пыльной. Близняшки, сначала возбужденно щебетавшие о возможных фасонах, постепенно притихли, глядя на мое сосредоточенное лицо.
Я перебирала в уме предстоящие дела, прикидывая суммы, и мысленно прощалась с тяжелыми полированными столовыми серебряными приборами – последним напоминанием о своем приданом. Вилки и ложки с именными вензелями на гравировке лежали в корзине у моих ног, завернутые в мягкую ткань. Каждый из приборов отзывался в сердце тихой грустью, но иной цены за будущее девочек не было.
В городе царило непривычное оживление. На стенах домов висели свежие королевские указы. Их же зачитывал и глашатай на площади. Люди толпились, их лица были озабочены.
Уловив обрывки фраз – «вылазки демонов», «Южная граница», «драконы подняли тревогу», – я нахмурилась. Плохие вести. Очень плохие. Демоны уже почти пять лет сидели на рубежах с нашим королевством тихо, но если решатся на прорыв…
Я вспомнила огромные, затмевающие солнце силуэты, виденные мной как-то в детстве. Мощь драконов была единственным, что удерживало ту тьму за чертой. И если они: все сыны и дочери неба – «встали на крыло»… Значит, все серьезно.
Впрочем, племянницам не было дела до того. Их интересовал портной. И мастер Фейа не подкачал!
Он принял нас в своей тесной, заваленной рулонами тканей и лекалами мастерской. Запах сукна, крахмала и потухшего камина висел в воздухе густо, как кисель. Увидев меня, он облегченно вздохнул.
– А, Мартиша! Я уж думал… Слухи ходят тревожные. Все бросились шить траурное, а не бальное.
– Нам бальное, мастер Фейа, – твердо сказала я, поставив корзину на прилавок. – И, если можно, поскорее.
Я развернула ткань, показав серебро. Глаза портного загорелись профессиональным интересом, а затем и расчетом. Торг был недолгим и жестоким. Я выжала из него максимально возможную сумму, зная, что в такой неразберихе серебро – надежная валюта. Неважно, в чеканной монете оно или нет.
Затем мы с девочками погрузились в обсуждение фасонов. Ноэми, с ее осиной талией, мечтала о чем-то воздушном, цвета сливочного масла. Дори, более склонная к классике, выбрала ткань оттенка мускатной дыни. Удивительно, но они почти не спорили, лишь тихо совещались, поглядывая на меня. Видели, как я бросаю прощальные взгляды на столовое серебро, и, кажется, впервые по-настоящему осознали цену этим нарядам.
– Справитесь за неделю? – спросила я портного, уже прощаясь.
Мастер Фейа, уже погруженный в разметку узора на ткани, лишь махнул рукой.
– Приезжайте в день бала с утра. Будут готовы. Только молитесь, чтобы к тому дню эти драконы… – он не договорил, суеверно сплюнул через левое плечо.
Обратная дорога показалась длиннее. В карете пахло пылью и тревогой. Близняшки притихли, глядя в окна на потемневший от тяжелых туч, зашоривших собой солнце, лес.
– Ма-Че-Ха, – тихо спросила Ноэми. – Бал-то будет? Если драконы вдруг проиграют…
– Король не отменит праздник, – сказала я более уверенно, чем чувствовала сама. – Наоборот, людям нужно показать, что все под контролем. И что победа будет за нами.
Я говорила это, чтобы успокоить их, но в груди поселился холод – страх не за бал, а за того, с кем говорила во сне. Если все драконы улетели на границу… значит, и он там. В самой гуще, в самом пекле. Значит, больше не будет наведенных снов: крылатому не до них сейчас.
А мне до него отчего-то было. Потому как я впервые за всю свою жизнь просила небеса не о ком-то близком и родном, а о чужом: пусть выживет там, на приграничье. Пусть вернется живым и наглым…
И просила я небеса так не единожды, а всю неделю. Та, к слову, пролетела в лихорадочных хлопотах. Нужно было проверить запасы в погребах на случай тревоги, уплатить хотя бы часть налогов мытнику, который явился с еще более озабоченным видом, успокоить перепуганных слуг, каждый день приносивших новые, все более ужасающие слухи с рынка. Я металась между кухней, конторкой и чердаком, где хранились старые, но еще крепкие сундуки.
И сквозь эту круговерть забот, сквозь усталость, ложившуюся на плечи точно надгробие, пробивались воспоминания о том единственном сне. О теплой воде, уносившей прочь все тревоги. О поле волшебных цветов, распускавшихся под светом светлячков. О сильных мужских руках на моей талии, о голосе, звучавшем так, будто он знал меня всегда.
Ох уж этот голос… бархатистый, соблазнительный голос, от одного звука которого можно и забеременеть. Забыть этот баритон у меня не было никакой мочи. Да и всю ту встречу у ротонды, что мне пригрезилась.
Это было сладкое, назойливое, совершенно неуместное наваждение. Я ловила себя на том, что, отдавая распоряжения кухарке, вдруг представляла, как дракон улыбается, глядя на мою «одуванчиковую» прическу, что вышла после купания и заклинания сушки. Или, проверяя счета, ощущала на ладони призрачное тепло его губ.
«Глупо, Мартиша, – строго говорила я себе, стискивая зубы. – Глупо и непростительно. У него наверняка сотни таких «истинных»
