Измена. На краю пропасти - Марта Макова

— А что говорит Александр? — теребила я ручку сумочки.

— Ваш муж. Бывший муж. — поправил себя адвокат. — Сказал, что вы сами должны определиться, что для вас будет удобнее и выгоднее. Он готов отдать вам всё, что вы потребуете. Подумайте и, как будете готовы, сообщите мне, Елизавета Павловна. Я составлю исковое заявление в соответствии с вашими условиями и требованиями. Но не тяните. Чем быстрее мы решим этот вопрос, тем легче и спокойнее вам будет жить и дышать.

Я ничего не смыслила в бизнесе мужа. Я не знала, чего я хочу, и поэтому медлила с ответом, изо дня в день откладывая его. Пока однажды утром на мою карту не поступила большая сумма с припиской от Саши: "на ваше с Антоном содержание". Я смотрела на цифру с пятью нулями и не понимала — это одноразовая акция или так будет каждый месяц?

Нужно было на что-то решаться, и я набрала номер мужа.

Глава 38

Александр

Моя жизнь летела непонятно куда. К демонам летела. В тартарары. Проваливалась так, что сердце отрывалось к чертям от всех сосудов и артерий и ухало в непроглядную бездну. На дно, где кипели и скворчали адские котлы и сковороды.

Не жил всё это время. В раскалённом котле варился в кислотном бульоне из сожаления, ужаса и чувства адской вины. Смотрел на разбитое лицо Лизы, на её кровь, на то, как жена кривилась от боли и подыхал от вины. Хотелось шкуру свою рвать клочьями, медленно стягивать её с себя шматками. Забрать себе боль жены, только бы она не страдала.

Я не знал, что предпринять, не знал, что мне нужно сделать, чтобы облегчить её страдания. Лиза упрямо отказывалась от любой помощи. Когда она смотрела на меня, в её глазах была пустота. Неприятие, даже отвращение.

И просто уйти, как просила Лиза, я не мог. Оставить её одну, беспомощную, неспособную даже на такие простые манипуляции, как умыться, добраться до туалета, держать ложку и есть, не роняя и не проливая на себя еду, потому что даже здоровая рука у неё дрожала от слабости, я не мог.

Иногда у постели Лизы меня подменял Егор. С ним у меня тоже не получалось наладить нормальный диалог. Все наши разговоры, когда мы оказывались одни с глазу на глаз, сводились только к состоянию Лизы. Поела, поспала, сегодня не плакала, ставили капельницу, врач сказал, что она идёт на поправку.

В какой-то момент, когда мы вдвоём стояли в коридоре отделения и ждали лечащего врача, чтобы узнать у него дату выписки Лизы, Егор развернулся ко мне и, поджав губы, зло спросил:

— Хорошо погулял, пап? Оно стоило того? Стоила Виола этого? — кивнул на дверь Лизиной палаты.

— Нет. — коротко качнул я головой. Что я ещё мог сказать? Что мне жаль? Что самому сдохнуть легче, чем смотреть в полные боли глаза Лизы? Нужны сыну мои сожаления как собаке пятая лапа. — И ты прости меня, Егор.

— У неё прощения проси. — Егор покачал головой, неприязненно дёрнул уголком губ. — Она же любила тебя, пап. Доверяла. Твою же мать! Она боготворила тебя. Она светилась вся, когда смотрела на тебя. А сейчас?

Егор отвернулся к окну, засунул руки в карманы джинсов и, втянув голову в плечи, качнулся с пятки на носок.

Я сцепил зубы и растёр ладонью грудь, пытаясь разогнать ком боли, который поселился за рёбрами и не давал дышать ни днём, ни ночью.

— Не знаю, что ты должен сделать, пап. Не знаю как. — процедил сквозь зубы сын. — Но если мама тебе по-прежнему дорога, сдохни, вывернись наизнанку, но заставь снова светиться её глаза. Вместе вы будете, врозь, без разницы. Это ей решать. Но верни её свет. Боюсь, что это только тебе под силу.

И я не знал, что мне сделать, чтобы вернуть свет в её глазах. Тот, что грел меня столько лет. Заряжал, давал силы идти вперёд, переть танком. Мыслей не было, я думать не думал, что он когда-нибудь погаснет для меня. И что только я сам буду виноват в этом, сам затушу его.

Я даже толком объяснить самому себе не мог, зачем я это сделал. Зачем попёрся к Виоле в тот вечер. Какой бес, под какое ребро меня в тот день толкнул. Чего я испугался, дурак, какой старости? В чём убедиться хотел? Что ещё котируюсь у молоденьких девок? Убедился, твою мать. Так убедился, что расхлебать не могу. И жену свою в этом дерьме утопил, сыновей. Всё самое лучшее в своей жизни похерил за один вечер. Потерял самых важных, самых любимых людей.

Антон не особенно шёл на контакт. Разговаривал, но не выглядел беспечным и не спешил высказывать мне доверия. Уходил от ответов на прямые вопросы о матери, только вскидывал на меня взгляд, в котором плескалась горечь и осуждение.

Сыновья целиком и полностью были на стороне Лизы, и я мог только гордиться этим. Я сам их так воспитывал, сам прививал любовь и уважение к матери, сам учил, что нужно любить Лизу, заботиться о ней, защищать. Теперь, оказавшись по другую сторону баррикад, на стороне обидчиков, я был в глухом одиночестве. Если не врагом, то изгоем. Со мной разговаривали, мне отвечали на звонки, но не больше. Не было совместных выходных, не было просьб, никто не приходил за советами или с вопросами, даже просто поболтать.

Я не осуждал сыновей. Кого мне было осуждать и винить кроме себя? Я был рад, что между нами наладилось хотя бы такое общение. Хрупкое перемирие на почве заботы о Лизе. И когда её выписали домой, Антон не перестал отвечать на мои звонки. Пускай скупо, но говорил со мной, но от встреч отнекивался под разными предлогами. Я понимал, что ему нужно время. Всем нам нужно было время.

Я знал, что Виолу арестовали в тот же день, после моего звонка Сергею. Чокнутая девица пыталась уехать из города. Её взяли прямо в аэропорту, и сейчас она была под следствием. Я лично попросил следователя не дёргать Лизу и Антона, не вызывать в полицию для дачи показаний. По возможности, не трогать их, не беспокоить. Свиридов сам приезжал к нам домой и брал у них показания.

Как и обещал, без вопросов и проволочек дал Лизе развод. Потом двое суток после суда, в одного бухал в голой, неуютной квартире, в которой даже