Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич

использовать как козырь в переговорах с Константинополем. Поставление немецкого миссийного епископа для Руси в конце 959 г. стало причиной напряженности в немецко-византийских отношениях, которая отмечается в 960 г. Новое византийское правительство Романа II предпочло уладить конфликт с Киевом, что, вероятно, было облегчено произошедшей в начале 960-х гг. сменой власти в Киеве.

Глава VI. «Metropolia totius Sclavorum gentis»: Русь и Магдебургское миссийное архиепископство (60-е годы X века)

 Если для правления княгини Ольги (не ранее 946[?]—ок. 960), а затем и ее внука киевского князя Ярополка Святославича (972—978) характерны тесные политические взаимосвязи с латинским Западом (см. главы V, VII), представленным прежде всего Германской империей, то период киевского княжения Ольгиного сына Святослава Игоревича (ок. 960— 972) выглядит в этом отношении очевидной цезурой. Коль скоро русско-немецкие связи как при Ольге, так и при Ярополке имели ярко выраженную религиозно-политическую окраску, то отсутствие каких-либо сведений о подобных связях при Святославе может служить лишним подтверждением равнодушия князя к проблеме христианизации, которое так выпукло обрисовано в «Повести временных лет»: «Живяше же Олга с сыном своим Святославом и учашеть его мати креститися, и небрежаше того, ни в уши внимаше, но аще кто хотяше волею креститися, не браняху, но ругахуся тому» и т. д. (ПСРЛ, 1, стб. 63; 2, стб. 51-52).

Между тем чрезвычайно активная внешняя политика Святослава, выливавшаяся в практически постоянные войны далеко за пределами Руси, грандиозная по размаху и, несомненно, хорошо продуманная (некоторым вполне солидным трудам зарубежных русистов последнего времени [Rüss, 1981, s. 294-298; Goehrke, 1992, s. 167-168] свойственно представление о Святославе как о «последнем викинге» на киевском столе, который не имел никакой политической концепции и был озабочен исключительно захватом все новой военной добычи; однако оно покоится, на наш взгляд, не столько на историческом анализе, сколько на программном стремлении к общей архаизации общественного и государственного строя Древней Руси: Назаренко, 1996б, с. 180-182; см. также Предисловие), вне связи с общеевропейской политикой осуществляться едва ли могла, причем в Европу того времени, естественно, в полной мере следует включить и Византийскую империю. Так, например, бесспорно, что многие обстоятельства и предыстории балканских войн Святослава, и самой русско-болгарско-византийской вооруженной борьбы 968—971 гг. не могут быть правильно и до конца поняты без учета византийско-немецких отношений той поры (см., например: Иванов, 1981, с. 88-100). Поэтому следовало бы ожидать, что Западная империя саксонских королей должна была так или иначе оказаться в поле зрения воинственного киевского князя. Однако ни в «Повести временных лет», ни в иностранных (главным образом, византийских и, отчасти, восточных) источниках, на которых основаны наши знания о русско-византийской войне при Святославе (их критический разбор дан в работах П. О. Карышковского: 1952, с. 53-61; 1953а, с. 36-71; 19536, с. 224-243), никаких сведений о сношениях между Русью и Западом в то время нет. Неудивительно, что и в историографии (см. ее обзор: Сахаров, 1991, с. 49-90) эта тема полностью отсутствует. Было отмечено только, что военные действия против Византии Святослава на Балканах и германского императора Оттона I (936—973) на юге Италии летом 970 г. замечательным образом синхронны (Пашуто, 1968, с. 71; Manteuffel, 1970, р. 41). Остается только вслед за В. Т. Пашуто (1968, с. 127) повторить, что этот скудный историографический итог еще раз «дает повод с ужасом думать о той хрупкой фактической основе, на которой возводим мы здание средневековой истории русской внешней политики». Все же и здесь обращение к иностранным — в первую очередь, к менее всего учитывавшимся до сих пор немецким — источникам, мобилизация рассеянных по ним косвенных, но порой весьма красноречивых указаний, обостренное внимание к деталям (следуя девизу медиевистики: Der Teufel steckt im Detail) позволяет заметно расширить круг данных и вывести изучение проблемы на новый уровень.

В предыдущей главе подробно рассмотрено отправленное в 959 г. к германскому императору Оттону I посольство княгини Ольги, которому было поручено просить для Руси епископа и священников. Отбывшая в 961 г. в Киев миссия во главе с Адальбертом, новопоставленным епископом Руси, успеха не имела, и уже в следующем году Адальберт вернулся. Как бы ни расценивать акцию Ольги, надо признать, что за ней стояли определенные политические силы при киевском дворе, стояла, условно говоря, «партия» княгини Ольги, т. е. «партия» христианская, «партия» внутреннего государственного устроения (Goehrke, 1995, s. 149), которой обычно приписывают произошедшие в правление Ольги административные преобразования (организацию сети административно-даннических центров — погостов и др.), хотя их характер не всегда до конца понятен (Юшков, 1939, с. 31; Греков, 1953, с. 300-303; Rüss, 1981, s. 293-294; Свердлов, 1982, с. 62-64; Goehrke, 1992, s. 156; и мн. др.). Оттону, конечно же, было ясно, что прохристианская группировка в Киеве, пусть и отодвинутая в первой половине 960-х гг. на второй план языческой «партией» возмужавшего Святослава, продолжала существовать. Следовательно, неуспех Адальберта вряд ли рассматривался в Германии как безусловный и окончательный. Логично думать поэтому, что Русь как фактор международной политики и именно в смысле возможного восстановления церковно-политических связей между Германией и Русью должна была бы так или иначе учитываться в масштабной внешнеполитической программе германского императора периода его третьего итальянского похода в 966—972 гг. Такое предположение тем более оправданно, что на имперском съезде в Кведлинбурге на Пасху 973 г., целью которого было продемонстрировать латинской Европе итог урегулирования немецко-византийских противоречий и торжество оттоновской политики renovatio imperii (если, несколько забегая вперед, воспользоваться формулировкой, изобретенной на рубеже X–XI вв. идеологами Оттона III [983—1002]), среди многочисленных иностранных представительств присутствовало и русское (Lamp., а. 973, р. 43; об источниковедческих проблемах, связанных с этим сообщением Ламперта Херсфельдского, см. в главе VII).

Кведлинбургский съезд был мероприятием чрезвычайным. То был апофеоз имперской политики Оттона I. Оплот политического традиционализма, церемонный и щепетильный Константинополь наконец-то признал de iure за саксонским королем многообещающий титул императора — хотя и без принципиального определения «римский» (подробнее — в главе VIII). Особый блеск новому императорскому двору придавало присутствие супруги Оттона II (973—983), соправителя и престолонаследника, — гречанки Феофано, родственницы (вероятно, племянницы) царствовавшего тогда василевса Иоанна I Цимисхия (969—976). Несомненно, «имперская аура» придавала совершенно новое качество и восточной политике Оттона I, которая далеко не в последнюю очередь являлась политикой церковно-миссионерской (церковная миссия по традиции рассматривалась как одна из главнейших задач империи) и была направлена на создание на территориях государств, лежавших за пределами непосредственных границ Германского королевства, церковной организации, руководимой немецкими митрополиями. Так, в частности, в Кведлинбурге, судя по всему, обсуждался вопрос об